Евгений Кораблев – Четверо и Крак. У Пяти ручьев. Созерцатель скал (страница 25)

— Давно ли открыто золото в России? — поинтересовался однажды старик.

— В середине XVIII века, — ответил Ян. — Нашли на Урале, около Екатеринбурга. Сталевар Марков, отыскивая около Березовского завода горный хрусталь, случайно нашел обломок кварца с вкрапленными в него блестящими желтоватыми зернышками. Марков сообщил горной канцелярии. Та снарядила экспедицию для разведки. Но поиски оказались неудачными. Когда Марков под страхом смертной казни подтвердил свое показание, его отдали на поруки с тем, чтобы он искал и каждые две недели являлся в канцелярию для донесения о результатах поисков. Через несколько лет поиски увенчались успехом, и его отпустили[35].

— А большие могут быть самородки? — спросил Федька, возвращаясь к интересной для него теме.

— Самым большим считался найденный на Урале, весом в два пуда с лишним. Но теперь в других странах нашли гораздо крупнее. Самородок из Австралии весил около шести пудов.

— Удача! — даже причмокнул Федька. — Сколько же пришлось за него получить?

— Считай. Пуд золота стоил у нас до войны, примерно, 21 000 рублей.

— Невредно.

— Кому невредно, а кому и вредно, — возразил Ян.

— Там большое золото у Пяти ручьев! — мечтательно сказал дед, и в глазах его загорелись огоньки.

— Ну, это дело маленькое, — заметил Ян, пряча в карман свою энциклопедическую записную книжку. — И без золота мы пока путешествуем неплохо. А? Верно?

Под вечер понемногу начал накрапывать дождик, так называемый «сеногной», мелкий, точно сквозь сито. Дождь сначала, словно шутя, шуршал по деревьям, а потом зарядил как следует. Мокрые ветки и трава хлестали путников по сапогам и одежде. Скоро ребята совсем промокли.

Чтобы обсушиться, они отаборились совсем засветло. Палатку закрыли ветвями и устроились с комфортом, какой только возможен в лесу.

Не знали одного, как убить время. В такую непогодь хорошо сидеть с интересной книгой или смотреть кино.

— Дед, расскажи-ка что-нибудь.

— Правда! Как ты золото искал.

— Только про самое опасное.

— Отстань, смола! — ворчал задремавший дед.

— Расскажи, дед.

— Расскажи.

— Отцепись, язви вас! Не хомутайтесь! — кряхтел старик, поворачиваясь на тулупе. — У меня к ненастью кости так и сверлит… Моченьки нету…

Но ребята прилипли, как назойливые мухи. Наконец, они его уломали.

— Робил я в те поры с Ефимушкой на Миасе, — начал он.

— С Ефимушкой? — недовольно протянул Федька, недолюбливавший за что-то этого постоянного спутника деда.

— Нет, дед, — перебил Тошка. — Ты лучше не про Миас расскажи, а как ты хищничал… Ты про хищников нам еще не рассказывал. Где?.. Хоть ты и не любишь…

Деда передернуло. Мягкость и улыбка сбежала с его лица, и резкая морщина перерезала лоб. Он долго молчал и хмурился.

Оживившиеся ребята и Ян ждали.

— Да, видно, придется, — сказал дед потом. — Ну, ин ладно, будь по-вашему.

Он повернулся поудобней на спину, подоткнул тулуп и положил руки под голову.

— Было это давно, — начал он, — что-то уж из памяти вышибло. Однако лет сорок назад… Помню, четвертуху тогда зараз раздавливал, и голова почесь не болела. А искал золота я тогда далеко… За тридевять земель, в тридесятом царстве, у китайцев. Как в сказке, за горами, за долами… Спервоначалу нанялся я по контрахту на прииски по Лене, в Восточной Сибири. Ну, законтрахтованный рабочий, известно… Нанялся — продался. Работай до другой зимы. Жилось нам на приисках тяжело, хуже, чем, пожалуй, крепостным. Работа чижелая, с четырех утра и дотемна.

— Сколько же это часов выходит? — поинтересовался Гришук.

— Часов четырнадцать-пятнадцать. Все припасы покупай обязательно в хозяйской лавке. Там обмеривают, обвешивают, продают втридорога. И управление обнаковенно еще водку дает. На такой работе приисковые водкой только и держатся. Проробил лет пять — привыкает и пьяницей становится. Бросить прииск нельзя: контракт, а за побег — сначала розги, а во второй раз — тюрьма. И так-то нам тошно. А тут и прошел слух, что на китайской земле хищники золото нашли, да такое, как в сказке. Чуть не поверх земли лежит. Так и сказывали: «Мох дери да золото бери!». Известно, Сибирь — золотое дно. Простой рабочий, ежели наймется, будто 25 рублей в день зарабливал… Ох, хлебна муха, что тут сделалось! Поднялась вся «летучка». Из Иркутскова, с Лены, из Читы, с Нерчинскова — кинулись все на Желтугу.

— Как теперь на Алдан? — спросил Федька.

— Куда! Больше!.. Чисто ошалели. Мужики с деревень побежали, хлеба оставили необмолоченными, рабочие потянулись с приисков… Ну, и мы… Как весной проведали это, решили бежать хищничать. Хуже, чем на наших приисках, не будет… Подговорил я товарища… Первую ночь мы шли, почесь, не останавливаясь. Выбрались на Енисейскую дорогу. Потом лесом возле нее шли двое суток. Оголодали, слабеть начали. И вдруг ночью натакались на костер. Ох, хлебна муха! Полиция! Кинулись мы от нее в реку, вплавь. И знали, что на смерть шли, да боялись, и в Желтугу больно хотелось. Вода весенняя, холодная, чуть не утонули. Выбрались, однако, на тот берег и — в лес. Бежим без памяти. Упадем, встанем и опять бежать. Сколь дней так проплутали. Замерли с голоду. Пройдешь десять шагов и садись отдыхать. Ну, думаем, отгуляли, смертынька пришла. Только однажды видим — полевой лук. Обрадовались, не знаю как. Поели. Спустились к реке. Ночью на берегу развели костер погреться. Сижу, задремал, видно. Гляжу и не верю: медведь! Поднялся на задние лапы, рявкнул и — на товарища. У меня, хлебна муха, ножа, как на грех, не было. Я — бежать! И жаль-то товарища и силов-то нету помочь… Спрятался, жду! Пришла ночь. Слышу стон. Подошел я… Ох, грех тяжкий! Не узнать! Изгрызай весь… Изладил я мало-мальски плот, посадил его, поплыли. Добрался с ним кое-как до первого зимовья, сдал людям лечить. На этом месте мне и фартнуло. Подошла как раз партия «летучки», на Желтугу тоже пробирались, я и двинулся с ними. И добрался-таки.

— Далеко она отсюда?

— От Камня? Верст… да тысяч десять будет. Желтугой прозывалась речонка, по китайской земле течет. От нашего Амура — верст тридцать пять. В пади она, в глухих дебрях, дорог кругом нет, никто там, кроме зверья, не живет. Копай себе, где хочешь и как хочешь. В первую очередь пробрались разными лесными трущобами «летучка» да артели рабочих и заняли лучшие места. А потом, как проведали… Ох, хлебна муха, и налетело народу! Промежду прочим, вся шпана, сколь было в Сибири, сбежалась, тысяч десять: беспаспортные, воры, убивцы, беглые каторжники с Кары, — у них своя артель на Желтуге была, — буряты, татары, китайцы, «семейские»[36]. Густо… Речонка махонькая. В пади пошевелиться негде. Везде ямы, в них народ копошится. Копаются и золото моют, всем хочется поскорей до богатства дорыться.

— А как работали, артелями? — спросил тихо Гришук.

— Артелями, знамо дело. Зимовьев понастроили, страсть. Цельный город. Больше 500… Жизнь пошла привольная, и вспомнить сейчас хорошо, аж не верится…

Лицо деда разгорелось по-молодому, и рассказ незаметно оборвался. Старик молча, задумавшись, глядел куда-то в ночную темноту, словно глаза его видели то, что произошло за десять тысяч верст отсюда десятки лет назад.

Много, должно быть, ярких картин ожило вдруг в его памяти.

— И, вправду, богатое золото нашли? — вывел его из задумчивости Федька.

— Не видывал такого, — ответил дед. — Надо правду сказать, как желтугинское, такого не видывал. Золотой пласт шириной сажен чуть не до ста, а толщиной, пожалуй, на сажень. И, можно сказать, поверх земли. Золото гнездами лежало, и самородки фунта по три, либо близ того. В первое время на прииске добывали по пуду в день.

— По пуду? Золота? — переспросил удивленно Ян.

Ребята вытаращили на деда глаза.

— Да, — с торжеством сказал дед. — Не вру, а истинная правда. Если на сто пудов приходилось пять золотников, считалось невыгодным, не работали. — Дед рассмеялся: — Вот как мы, желтугинцы! У нас на сто пудов полтора фунта золота приходилось.

— Ну-у? — недоверчиво загудели ребята.

— Капельки не соврал, — перекрестился дед. — Простой чернорабочий зарабливал 8 рублей в день. Ох, хлебна муха, не живать так!.. Полиции нет. Водкой кажин день хоть облейся… Пропил все, снова копай и опять пей. Никто не останавливает. Ну и жисть была! — Дед блаженно покрутил головой. — Как в раю.

— Жалкий рай! — пробормотал Ян.

— Чего же тут хорошего, дед? — спросил и Гришук. — Пьянствовали, жили, как скоты. Только что сыты да полиции не было.

— Вам бы только книжки читать, комсомолить да по-ученому, — с задором возразил старик. — А в те поры наголодались, нахолодались, в тайге намыкались, на каторге… И вдруг тебе и водка, и золото.

— Погоди! — со смехом вскричал Гришук. — Ты говоришь собралось до десяти тысяч: каторжники, воры, бродяги, хунхузы. Десять тысяч отчаянного сброду?

— Известно, «кобылка», «летучка». Вся шпана и рвань, — подтвердил дед.

— Жили все они в диком лесу, без охраны, — продолжал Гришук. — Находили золото. Водки у вас — хоть облейся. Как же они все не перерезались? Каждый день, верно, драки и убийства.

— Верно! — поддержали ребята.

Дед улыбнулся.

— Ни-ни! Приезжай на прииск вечером — пьяной песни, крика, брани — не услышишь, ни-ни… Порядок был заведен во какой. Строго! Баб сначала совсем не допущали, как в монастыре… У нас так и назывались «вольные желтугинские промыслы», «вольные промышленники». Если бы порядку не было, к нам бы торговцы не поехали. Как мы бы жить стали? Пить-есть надо, одеваться тоже. Хоть шпана, а понимали. Дело артельное тоже им не в диковинку. Выбрали мы восемь старост: четыре русских и четыре китайских, по справедливости. Староста за все в своем стане отвечает. А над всеми старостами старшина.