Евгений Коковин – Детство в Соломбале (страница 7)

На Юросе карбас стало покачивать. В такой шторм в море не выходят суда. На Северной Двине заливает и перевертывает карбасы. Падают под напором ветра де­ревья, и с крыш слетают листы железа. Город, река, лес – все наполнено непрерывным шумом.

Ветер, гоня высокие волны, долго не выпускал наш карбас из Юроса. Волна ударяла в широкий нос карба­са и медленно поднимала его. Потом нос стремительно нырял вниз. Другая, со злобой шипящая волна захле­стывала карбас и снова приподнимала его.

Мы гребли в три пары весел, но карбас почти не двигался. Я сидел на кормовой банке и, управляя кар­басом, греб от себя.

– Нос на волну! – заорал дед, когда волна вдруг ударила в борт.

Озверелые волны с ревом бросались на маленький карбас.

В карбасе набралось много воды, и, когда нос под­нимался, вода перекатывалась ко мне под колени. Ветер рвался наискосок с берега на берег, и плыть вдоль Кузнечихи было невозможно.

– На волну! – прокричал дед, ожесточенно работая веслами. – Пересекай реку!

На лице у Кости я заметил испуг. Пожалуй, он бо­ялся не столько волн, сколько деда. В самом деле, дед только в штормовую погоду становился таким серди­тым. Греб он сильно, по-матросски, резко и коротко об­рывая ход весел в воде. Здоровой ногой он упирался в банку, где сидел Костя. Парусиновая рубаха его про­мокла и казалась черной. С зюйдвестки на плечи ручья­ми стекала вода.

В такие минуты его нужно было слушаться беспре­кословно. Дома дед мог пускаться в длинные разгово­ры, выспрашивал, советовал, смеялся. Но на карбасе, и особенно в шторм, дед разговаривал мало – он лишь кричал и приказывал. Признаться, в такие минуты я тоже побаивался деда.

Когда карбас пересек реку, дед заставил Костю от­качивать жестянкой воду. У берега волны были неболь­шие, и плыть стало легче. Дед закурил трубку.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

МЫ ИЩЕМ КЛАД

Если мы найдем трубинский клад, то…

Прежде всего пойдем в кинематограф «Марс» и ку­пим билеты не на третьи места, а на вторые – подаль­ше от экрана, за барьером, где всегда сидят наши учи­теля, или даже на первые места, где садятся Орликов с женой и другие соломбальские богатеи. Мы купим би­леты всем ребятам с нашей улицы и ребятам с Кривой Ямы, с Новоземельской, Саженной, Базарной улиц. А Орликовым не останется места. Вот будет забавно, когда их не пустят в «Марс»!

На другой день мы пойдем в цирк Павловых. В цир­ке много интересного: полеты, борьба, фокусы, дресси­рованные собаки и лошади.

Потом купим яхту с большим белым парусом и кли­верами. Накупим у старьевщиков множество книг и устроим для ребят библиотеку…

Костя пришел вечером к нам, и мы отправились к маленькому домику Егора Трубина. Удивительно, что эта хибара еще не рухнула. Старинный дом с крытым двором – таких теперь уже в Соломбале не строили – почти до окон ушел в землю. Мы проникли во двор, за­лезли в подполье и зажгли фонарь.

Кроме пустой бочки из-под сельдей, глиняных че­репков и нескольких ржавых обручей, в подполье ниче­го не оказалось. Маленькой лопаткой Костя принялся копать землю. У него вскоре даже выступил пот – так усердно он работал. Я сменил Костю и тоже работал до поту.

Мы выкопали добрый десяток глубоких ям, с зами­ранием сердца ожидая, когда лопата ударится о кова­ный сундучок.

Но чем больше мы копали, тем все меньше и мень­ше верили в существование клада. Наконец нам надоело копать. Усталые, мы смотрели друг на друга. Никакого клада нигде нет. Может быть, все это вранье – история с трубинскими деньгами?

Мы выбрались из подполья, осмотрели избу и по­шли домой. Кинематограф, цирк, яхта, хорошая жизнь – все это стало опять далеким и несбыточным.

Мне было неловко перед Костей: ведь это я угово­рил его искать клад. Чтобы подбодрить приятеля, я ска­зал:

– А знаешь, где клад, Костя?

– Ну его к черту!

– Клад на корабельном кладбище, там, на боте. Только надо хорошенько поискать.

– Это верно, – согласился Костя. – А ты знаешь, где это кладбище?

– Дедушко показывал.

– Тогда поедем на кладбище!

Мы решили на этой же неделе поехать на кладбище кораблей, к морю.

На улице нам встретился отец Кости – котельщик Чижов. Это был плечистый человек невысокого роста. Он носил фуражку-бескозырку, видимо, еще оставшую­ся от службы в военном флоте. Только ленточек на фу­ражке не было.

Орликовы почему-то не любили отца Кости, назы­вали его матросней и арестантом. Говорили, что воен­ную службу Чижов заканчивал в арестантских ротах.

Костю отец называл Котькой, но разговаривал с ним всегда серьезно, грубоватым, чуть насмешливым голо­сом. Так он говорил со всеми.

– Ну, Котька, чего нового в наших делах?

– Есть охота, – спокойно ответил Костя.

– Ну, идем, у меня тут есть кое-что.

– А Димке можно?

– А как же!.. Пошли!..

В небольшой комнате Чижовых, оклеенной сереньки­ми обоями с цветочками, мы перекусили – съели селедку и по кусочку овсяного хлеба. Костина мать достала из печи горшок с кашей.

– Вы куда это ходили, братки, с лопатой да с фо­нарем? – спросил Чижов.

Я смутился, а Костя прямо выпалил:

– Мы клад, папка, искали!

– Чего?

– Клад.

– Зачем же вам клад?

– Чтобы хорошую жизнь устроить!

И Костя рассказал о нашей затее.

Чижов потрепал сына по щеке:

– Жизнь-то хорошая нужна, это верно. Только от кладов для всех такой хорошей жизни не будет – кла­дов не хватит. – Он засмеялся и продолжал: – Подо­ждите, братки. Советская власть такую хорошую жизнь и хочет устроить для рабочих и для крестьян. Сейчас первое дело – белогвардейцев разбить, контру разда­вить. Тогда легче дышать будет.

– Контра… – повторил Костя.

– Ну да, контра, контрреволюция. Это те, кто про­тив революции, против рабочих и крестьян идут.

– А много этой контры? – спросил Костя.

Чижов нахмурился:

– Много еще, братки. В Сибири Колчак хозяйнича­ет. Со всех сторон белогвардейцы на Москву походом собираются. Да еще в других странах капиталисты на нас волками смотрят. Им тоже Советская власть не по нутру. Но ничего, наша власть – рабоче-крестьянская, и Красная Армия – рабоче-крестьянская, народная. А народ всех врагов победит. Все, братки, будет! Дайте срок!

– Вот видишь, – сказал мне Костя, – я тебе гово­рил! Советская власть буржуев прогонит, и тогда будет хорошо.

Было видно, что Костя с уважением относится ко всему, что говорит отец. Мне котельщик Чижов тоже очень нравится. Ведь это он сорвал портрет Керенского. А всем известно, что Керенский стоял за буржуев и, зна­чит, за Орликовых.

Лето было какое-то необыкновенное, тревожное. Но­сились слухи о том, что в Мурманске высадились анг­лийские войска.

На кладбище кораблей мы так и не собрались по­ехать.

Заканчивался июль 1918 года.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ЗАЧЕМ ОНИ ПРИЕХАЛИ?

Утром над Соломбалой прогудел гидроплан. Он ле­тел так низко, что, казалось, вот-вот своими лодочками сорвет крышу какого-нибудь дома.

Соломбальские жители испуганно прятались по дво­рам. Женщины плакали. Старуха Иваниха, распластав­шись на крыльце, отчаянно выла, предвещая конец миру.

Еще накануне прислуга Орликовых Мариша начала запасать воду. Она раз десять бегала на речку с вед­рами. Сам Орликов сказал, что красные, уходя из Архангельска, отравят воду.

Нас, ребят, тоже посылали таскать воду. Костя ска­зал, что Орликов врет. Но что поделаешь, если матери заставляют! Всякие слухи с молниеносной быстротой разносились по Соломбале, и женщины всем этим слу­хам верили.

Говорили, что в порту подготовляются взрывы. Мы долго и со страхом ожидали. Но никаких взрывов не было. Все это оказалось пустой болтовней.

Вскоре гидроплан снова появился над Соломбалой. Теперь он летел очень высоко. Что-то зловещее и тре­вожное было в этом полете большекрылой птицы.

Несмотря на ранний час, все ребята были на улице. Никто не хотел играть. Ребята спорили. Каждый гово­рил, что гидроплан пролетел именно над их домом. Ко­нечно, они все врали. Я хорошо видел, как он пролетел над нашим домом. Но я не спорил и сказал об этом лишь Косте Чижову. Костя ничего не ответил.