Евгений Коковин – Детство в Соломбале (страница 22)

Мы поняли: красноармейцы пришли за Юркой Орликовым.

Врут, врут, врут! Мы уже хотели бежать и сказать красноармейцам, что Орликов дома. Наверно, он где-нибудь спрятался. Не верьте этим гадам! Он тут, пря­чется дома, этот прапорщик, который предавал больше­виков и сам арестовывал их, а может быть, и расстре­ливал! Это он выдал отца Кости Чижова!

Да, мы уже были готовы вскочить, но в этот момент приоткрылась дверь черного хода квартиры Орликовых. Кто-то вышел и тихо у забора стал пробирать­ся в нашу сторону, к погребу. Я дрожал от волнения и холода. Костя ещё ближе прижался к стене погреба.

– Это Юрка! – прошептал он. – Тес…

В самом деле, это был Орликов-сын. Он постоял не­которое время, озираясь по сторонам. Потом решительно подошел к погребу, рванул дверь и шмыгнул туда. Видимо, он хотел подождать в погребе до ночи, чтобы ночью незаметно улизнуть из города.

И не успел я опомниться, как Костя подскочил к две­ри погреба и набросил щеколду.

– А-а-а… попался! – прыгая и торжествуя, кричал Костя. – Попался, белогад проклятый!

Ошеломленный, я все еще сидел на снегу и не мог приподняться. Юрке Орликову бежать не удалось, и за­держал его Костя Чижов! Вот когда ты, Юрка, будешь расплачиваться! За все – за искалеченного на горке Мишку Сычова, за избиение Гришки Осокина, за свое барство, за отца Кости Чижова, за всех, кого предал и арестовал!

– Открой! – в испуге прохрипел Орликов. – Маль­чик, открой!

Он смотрел в «иллюминатор» и почти плакал. Ниче­го, зато ты смеялся, когда у Гришки Осокина текла из носа кровь! Ты смеялся, когда плакали дети рабочих, уводимых тобой в тюрьму.

– Попался, попался! – продолжал кричать и пры­гать Костя. – Димка, иди зови наших!

Орликов протянул в «иллюминатор» руку, и я заме­тил в его руке револьвер.

– Костя, берегись! – заорал я.

– Открой, говорю! – зашипел Орликов. – Открой, а то пристрелю!

Костя отскочил от «иллюминатора». Но Орликов выстрелить побоялся Он, должно быть, сообразил, что выстрел услышат в доме

– Димка! – закричал на меня Костя. – Чего ты стоишь? Беги зови!

Орликов убрал револьвер и зашептал:

– Не надо, мальчик! Я тебе денег дам. Сейчас дам денег. Открой, прошу тебя… пожалуйста, открой!

– Денег? Купить хочешь… А вот чего не хочешь? – Костя показал кулак.

Стуча зубами от холода и волнения, я взбежал по лестнице к Орликовым. Я не мог говорить и заикался:

– Он там… в погребе! Мы его… поймали. Он… хо­тел убить Костю! Скорее!

… Больше я ничего не помнил. В тот вечер я просту­дился и заболел. Несколько дней я лежал в постели, объятый жаром, и бредил. Мне чудилась наша улица, извилистая речка Соломбалка, широкая снежная рав­нина Северной Двины. Я слышал продолжительные зо­вущие гудки пароходов и видел задумчивые, но счаст­ливые глаза моего друга Кости Чижова.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ДА ЗДРАВСТВУЮТ СОВЕТЫ!

Дед Максимыч снова растянул в комнате свои сети. Тихий мартовский ветер принес неожиданную оттепель. Еще не ясные, но волнующие признаки ранней весны уже беспокоили и радовали старика.

Простудившись и пережив страшное волнение в тот памятный вечер, я пролежал в постели почти месяц.

Дедушка Максимыч сам ухаживал за мной. Кряхтя, он ходил около кровати. Он измерял мне температуру, прогревал меня чаем до поту и пел мои любимые по­морские песни. Милый мой дедушка!

– Скоро, внук, на рыбалку, за окуньём! – говорил дед, подбадривая меня.

Каждый день, возвращаясь из школы, к нам захо­дил Костя

– Помнишь, когда я лежал ошпаренный, а ты при­ходил ко мне? – вспоминал Костя. – Давно это было. Мы тогда письма носили Николаю Ивановичу от дяди Антона.

– Да, давно, еще при белых, – отвечал я.

Действительно, казалось, что все это было очень-очень давно. Теперь мы обо всем могли говорить гром­ко, не боясь ни Мхов, ни Мудьюга. Как хорошо, когда можно думать и разговаривать, и мечтать так свободно!

Однажды, когда я уже начал вставать с кровати, прибежал Костя. Он что-то кричал и прыгал, и смеялся. И я ничего не мог понять, что он говорил. Только успо­коившись, он более внятно сказал:

– Как ты не поймешь? Завтра приезжает папка! Завтра! Ура-а! – он продолжал прыгать и кричать: – Завтра! Ура-а-а!!!

На другой день действительно котельщик Чижов вернулся домой. Но я его еще не видел.

…Было воскресенье, и потому ребята в школу не пошли. Они играли на улице. Я смотрел на них из окна.

Костя с красным флагом стоял на тумбе и что-то с жаром говорил ребятам. Вероятно, в игре он был командиром красногвардейского отряда. Флаг легко вился над его головой, и мой друг в самом деле был похож на командира.

На улице все еще лежали снежные сугробы, но солнце теперь не искрилось в них. Сугробы потемнели и осели, им недолго оставалось лежать. Скоро весеннее солнце совсем растопит их.

Я услышал, как ребята закричали «ура». Они под­прыгивали и размахивали руками. Должно быть, Костя Чижов сказал им что-то очень интересное.

Еще долго ребята прыгали и кричали, как вдруг Костя, соскочив с тумбы и показывая рукой в сторону речки, побежал туда. Огласив улицу воинственно-радост­ными выкриками, ребята устремились за своим коман­диром.

Что они могли там увидеть?

Я готов был сам выбежать из дому и узнать, что же случилось. Но мне нужно сидеть дома еще целый день. А завтра я уже пойду в школу.

Вскоре я услышал странный шум, напоминающий шум автомобиля. Я прильнул к стеклу. Да это же и был самый настоящий грузовой автомобиль!

Из-за переплета оконной рамы показались передние колеса. Грузовик с трудом пробирался по узкой, необъ­езженной дороге. Ведь по нашей улице никогда не про­ходил ни один автомобиль. На радиаторе грузовика краснел маленький флажок. Припрыгивая, увязая в снегу и крича, ребята бежали рядом с машиной.

И вот грузовик остановился у нашего дома. Нет, он не застрял в снегу. Шофер специально остановил ма­шину. Об этом можно было судить по тому, что он не­медленно открыл дверцу и вышел из кабины. Потом из кабины вышел и другой человек. Это был не кто иной, как сам Николай Иванович.

Из кузова выпрыгнул еще один человек. К нему тут же подбежал Костя. Я, конечно, сразу же догадался: это отец Кости, котельщик Чижов.

Сопровождаемые ребятами, Николай Иванович, отец Кости и шофер вошли в нашу комнату.

– Рыбачить собираешься? – Николай Иванович обнял деда. – Давно не видел тебя, старик!

– Слыхал от внука, что все еще с машинами возишься, – ответил смущенно дед. – Ну, да ты моло­дой, разницы у нас лет десять будет. А я рыбачу на своей посудине помаленьку. Да нынче рыба путаная и хитрая пошла. Не те времена.

– Тебе пенсию теперь дадут, старик! – весело ска­зал механик. – Век свой трудился, а теперь в твои годы отдохнуть полагается. А смотри, Максимыч, жизнь-то какая начинается! Новая жизнь – без пароходных ком­паний, без Макаровых, без ульсенов и фонтейнесов, без орликовых. Теперь мы, Максимыч, сами всему хозяева! И заводам и пароходам – хозяева!

– Хозяева – это верно, – сказал дедушка и взгля­нул на Чижова. – Только больно дорого это досталось. Вот он выдержал, выстоял, жив, слава богу, остался. А сколько народу русского доброго загубили белогады да иноземные пришельцы. Вот видишь, и нашего соседа капитана Лукина нету…

Котельщик Чижов нахмурился, наклонил голову.

– Лукин на моих глазах погиб, на Мудьюге, – проговорил он глухим голосом, и было видно, что ему очень тяжело вспоминать об этом. Но он снова поднял голову и продолжал:

– Может быть, помнишь, Максимыч, был в тракти­ре у Коновалова официант по прозвищу Шестерка… Та­кой большеголовый, лысый…

– Как не помнить, – отозвался дед.

– Так вот, этот Шестерка оказался при белых в тюрьме надсмотрщиком, а потом перебрался на Мудьюг, выслужился и свирепствовал страшно. Что только он ни творил – вспомнить жутко. Сколько он погубил наших! Летом он сбрасывал рубаху и ходил среди нас, работающих каторжан, в одной руке – плеть, в дру­гой – револьвер. На груди у него татуировка – череп и кости. Должно быть, для того, чтобы еще свирепее казаться. Потому и прозвище у нас новое получил – Синий Череп.

С содроганием слушал я страшный рассказ Чижова. Трудно было в этот рассказ поверить. И в то же время я знал: Чижов не такой человек, чтобы врать и приду­мывать. Ребята, слушая, молчали.

– Так вот, этот Шестерка, этот Синий Череп… и за­стрелил у всех у нас на глазах капитана Лукина. Ни за что ни про что, самосудом, из злости. А сколько от его руки других погибло – не сосчитаешь!

Все подавленно молчали. Дед шарил по карманам, видимо, разыскивая трубку.

У меня вдруг сдавило грудь. «Так вот как погиб отец Оли Лукиной, – думал я. – Синий Череп… Синий Череп… Как это страшно!»

– Ну ладно, хватит унывать, – громко сказал отец Кости и присел ко мне:

– Что, идет на поправку? Ну хорошо… Я смотрел на этого небольшого ширококостного че­ловека, похудевшего, но все такого же насмешливого и чуть грубоватого. Костя был очень похож на него.

– Вот и на нашей улице праздник! Не у всех, по­нятно. – Чижов кивнул на потолок, вверх, где жили Орликовы. – А вы клад искали, хорошую жизнь. Ее не искать, а завоевывать надо и потом строить! Ну, да вы всего добились, молодцы! Хорошо помогли…

Чижов помолчал, улыбаясь, потом спросил, обра­щаясь ко всем ребятам:

– Теперь вам, братки, только учиться. Все права! Советская власть этого для вас и добивалась. Хотите учиться?