Евгений Коблик – В верховьях «русской Амазонки»: Хроники орнитологической экспедиции (страница 2)

– Вот это да! Пеночки среди сугробов! – не смог сдержать восторга я.

– В общем-то, неудивительно – май месяц на дворе, первые волны мигрантов даже сюда должны уже прилететь, – рассудительно отозвался Костя.

– Эт-то радует! – ввернул свое любимое присловье Юра.

Чувство оторванности от остального мира прошло, наоборот, появилось предвкушение предстоящей большой и интересной работы – как обычно в начале экспедиции. Пока все было хорошо и шло по плану.

В половине шестого утра нас разбудили крики черных журавлей. Не такие трубные, как у давно знакомых серых журавлей, но более звучные и высокие, чем у журавлей канадских (по крайней мере, на мой слух). Как по мне, крики любых журавлей – ликующие серебряные фанфары, и только в воображении поэтов и писателей они почему-то преобразились в печальный символ осени – прощальное меланхолическое курлыканье улетающего на юг клина. Ну что же, отлично – один из основных объектов исследований в верховьях Зевы на месте!

После теплого спальника в палатке совсем не жарко, а снаружи и вовсе легкий морозец, градуса три-четыре. Лес стоит оцепеневший в искрящемся пушистом инее. Пока вылезаешь – страгиваешь его пласты, и он скользит по гладкой синтетике купола, непременно норовя попасть за шиворот. Завтракать собрались снаружи, да и еду готовить на костре оказалось быстрее и удобнее, чем на печке в тесноте дома. Быстро смастерили стол на ко́злах, сели на чурбаки, дожидаясь, пока вскипит вода в котле, и слушая птичий концерт.

Вчерашней гнетущей тишины как не бывало – предвкушая ясный день, активно запевают пятнистые коньки и синицы московки. Им вторят флейтовые скороговорки синехвосток, бодрые пулеметные очереди корольковой пеночки, тоненький писк королька. Изредка доносится тихое пленьканье сибирской завирушки, издалека скрежещут кедровки, чуть позже с монотонным жужжаньем вступают юрки. Четко вырисовываясь в молочно-голубом небе, мимо лагеря пролетает пара журавлей. Лепота!

За завтраком для экономии времени и объема будущего груза добиваем «дошираки» в пенопластовых корытцах, купленные в Хабаровске на первое время. Первое знакомство с «быстрорастворимой» корейской лапшой произошло у нас с Костей несколько лет назад благодаря Юре: «Мужики, у нас в Приморье новое восточное диво – не надо ничего варить, засыпал приправы из пакетика, залил кипятком, закрыл крышкой – и через три минуты можно есть! С непривычки островато, но приправы можно поменьше сыпать!» По неприхотливым экспедиционным меркам блюдо было вполне съедобным, но для полного рациона хотя бы на неделю пешего маршрута не годилось – объём слишком велик. А для быстрого перекуса – вполне! Кстати, в этот раз в Хабаровске Юра поразил нас другой корейской новинкой – сушено-солёными кальмарами, прекрасно идущими под пиво.

Правильное время для старта первой экскурсии по местным болотам, марям, в поисках журавлиных гнезд мы все-таки прозевали. Трогаться надо было раньше – с рассветом, по морозцу. Не было еще 10 часов, когда наст перестал держать и тройка исследователей стала проваливаться по колено, а то и «по развилку», по меткому выражению Юры. Барахтались, теряя силы, где-то двигались ползком или даже перекатывались. Рядом, сквозь голубоватую толщу, глубокими ямами к самой земле уходили свежие лосиные следы. Едва-едва читались на зернистой, как сахарный песок, поверхности фирна[1] парные четки колонка́. Темными протаявшими пятнами выделялись кучки заячьего и глухариного помета.

Наконец, оторвавшись от кромки елово-пихтового леса по борту долины, мы вышли на обширную верховую марь, где снега, по счастью, было мало. Юра, единственный из нас, кто уже видел и снимал гнезда черных журавлей, глядя в карту, предложил для эффективности разделиться и прочесать болото с трех сторон – от самых истоков собственно Зевы, от Правой Зевы и от Маревого ручья, – а затем встретиться в центре. Ответственный обладатель единственного GPS-навигатора Костя засек координаты, и мы разошлись.

В устье Правой Зевы мне пришлось форсировать несколько проток, в основном по опустившемуся на дно неровному льду. По самой Зеве шел активный ледоход, вверх по реке, навстречу льдинам, то и дело перелетали селезни крякаши. По скользким ноздреватым заберегам вились цепочки старых следов выдры. Здесь же, как фонариками светя лютиковыми грудками и подхвостьями, суетились горные трясогузки. Коротко подлетывали, ловя первых, еще сонных ручейников и веснянок.

Ходить по не до конца оттаявшей мари было куда проще, чем по прирусловому лесу. Кочки мягко пружинят, но снизу чувствуется твердая мерзлота, а не предательская зыбкая топь, как летом. Правда, нужно все время смотреть, куда ставить ногу, чтобы избежать глубоких, заполненных снежно-водяной кашей ям-мочажин между кочками. Ближние к лесу края мари заросли чапыжником и багульником, к центру кустов становилось меньше. На оплывших кочках – выцветшие космы прошлогодней травы, рыжеватые подушки сфагнума, зеленые веточки подбела с розовыми бутонами-бубенчиками, нити клюквы с мелкими листочками и прозрачно-темными прошлогодними ягодами.

Из леса донеслась раскатистая барабанная дробь, продолженная истошным заунывным криком «крю-крю-крю-крю – клиии». Ага, есть желна, большой черный дятел. Интересно, где он здесь дупла себе долбит, стволы ведь не той толщины! Низкими хриплыми посвистами перекликаются краснощекие дальневосточные снегири, пронеслась стайка пролетных бурых дроздов. В мелком тальнике, окружившем большую темную лужу с белесой глыбой льда посередине, вдруг коротко прочирикала полярная овсянка. С вершины обломка сухой лиственницы ей отозвался черноголовый чекан – такой же маленький черно-белый комочек, но с рыжим пятнышком в центре груди. На фоне серо-бурого пятнистого задника мари озаренная солнцем трехцветная птичка выделялась столь живописно, что хоть садись и рисуй! Или хотя бы снимай… Но фотоаппарат я впопыхах забыл в палатке.

После полудня вязаная шапка, телогрейка и свитер плавно перекочевали в походный рюкзачок, на солнцепеке стало жарко и в штормовке. Птицы примолкли, слышнее стало жужжанье проснувшихся мух, запорхала бабочка-крапивница.

Центральную часть мари, где должна была состояться наша встреча, от меня скрывала гряда рёлок[2] из чахлых редкостойных лиственниц. С окраины ближайшей рёлки я, одного за другим, спугнул двух каменных глухарей. Огромный темный петух вдруг снялся с нижних сучьев и сразу скрылся за деревьями, оставив меня стоять столбом с колотящимся от неожиданности сердцем. И это притом, что, в отличие от нашего глухаря, каменный не устраивал при взлете страшного грохота и вообще летел удивительно легко. Глухарку же я рассмотрел хорошо – она долго перелетала с листвяга на листвяг, вертела головой, топорщила бородку, глухо квохча. На западную глухарку-копалуху эта оказалась совсем не похожа – гораздо стройнее, без рыжего нагрудника, с более частой рябью холодного оттенка. Выглядела скорее как гигантская тетерка.

Глухари глухарями, но вот журавлей я так и не встретил. Они несколько раз кричали где-то в отдалении – и все. Обходя третью рёлку, замечаю впереди, в колышущемся мареве, большое двигающееся темное пятно. Пригибаюсь: лось? изюбрь? медведь? Оказалось – Юра. На своем маршруте он поднял не меньше пяти глухарей, издалека снимал пасущегося журавля, но признаков беспокойства у гнезда тот не проявлял. Через полчаса к месту рандеву подошел Костя, он долго выслеживал пару журавлей, правда гнезда они тоже не показали. Двинули в ту сторону. Юре удалось поснимать журавлей, кружащих над нашими головами (судя по поведению – холостых), а Костя, усевшись на кочку, картинно выливая воду из сапога и выжимая портянку, с одного дубля выдал целое интервью на камеру.

Обратно брели долго, постоянно поджидая Юру, снимающего с рук то красивые пейзажи, то ближние планы – отражение неба в разводьях между кочками, растения, первых мохнатых шмелей. К балку вышли лишь к четырем часам, изрядно уставшие.

Оставленный на хозяйстве Николай времени даром не терял. Он нарубил дров, сложил аккуратную поленницу. Построил лабаз для провизии и вещей между трех молодых белокорых пихт. Подстрелил двух рябчиков из своей одностволки и сварил густой «куриный» борщ, используя остатки овощей, купленных в Хабаровске. Поблескивающие на снегу справа от двери чешуйки и внутренности, распятые на воткнутых вокруг костерка рожнах коптящиеся тушки хариусов свидетельствовали о том, что наш проводник еще и успешно порыбачил на незамерзающем перекате.

Николай

Из своих спутников Николая я знаю меньше других, всего второй день. Он – житель крохотного поселка Охотничий (традиционно называемого местными Улунга́) на реке Светловодной (она же Улунга), близ ее слияния с Бикином. Улунга – крупный левый приток, берущий начало на Центральном Сихотэ-Алине, как и Зева́, но впадающий в Бикин южнее ее. В прошлом году Костя брал Николая проводником в ходе обследования бассейна Ключевой (или Бачела́зы, полноводного правого притока Бикина, длиной около 80 км). Он зарекомендовал себя с лучшей стороны, обладая покладистым характером, хорошо ориентируясь в тайге, бесперебойно обеспечивая группу дичью, рыбой и создавая бытовые условия.