Евгений Капба – Закон Мёрфи в СССР (страница 4)
– Статьи 173 и 174 Уголовного Кодекса – взяточничество. От 5 до 15 лет заключения или смертная казнь при наличии особых обстоятельств, – вздохнул Исаков. – А особые обстоятельства – это такое дело… Они, если надо, всплывут. Как же без обстоятельств-то? Но это еще цветочки. Вот летом, на Съезде – вот там начнется самое-самое…
Я смотрел на него и не мог понять – почему он ко мне пришел-то? Выговориться? Очень непохоже. Подослали? Вот это вернее. Так и спросил:
– А вшивый журналист Минского корпункта «Комсомольской правды» тут каким боком?
– Ой, не прибедняйся, – вальяжно махнул рукой Исаков. – Ты у нас – фигура союзного масштаба, пусть широко известная и в довольно узких кругах. Сазонкин сказал – теперь у тебя с Петром Мироновичем связь через меня. Можешь Валентину Васильевичу перезвонить, он подтвердит. Мало ли, что-то вспомнишь интересное или накопаешь в рамках политики партии и нового курса на Модернизацию… Если что – кое-что из папочки я читал. Я знал, конечно, что ты, Белозор, непростой тип, но что практически новые Мессинг с Рерихом, или там Блаватская!.. Это для меня уже слишком!
Блаватская? Ну, с ней меня еще не сравнивали, тьфу, тьфу, чтоб ей икалось. Вот уж кого и за деньги не надь, и даром не надь… Еще и Рериха приплел. Белозор, который ищет Беловодье? Каламбуры за триста!
Владимир Александрович вдруг отставил руку с сигарой в сторону, наклонился ко мне и заговорщицким шепотом спросил:
– А эту свою Таисию ты тоже… Ну… Это самое…
– Что? – не понял я. – В каком смысле – это самое?
– Ну, загипнотизировал? Такая краля… А ты – такой раздолбай! – он был доволен собой и своей шуткой и снова расхохотался, запрокидывая голову: – А-ха-ха!
Мне стало казаться, что за этим оптимизмом и веселостью на самом деле скрывается серьезный нервный срыв и эмоциональное выгорание. По крайней мере, мешки под глазами у него были будь здоров, и едким табачным дымом он затягивался, используя все мышцы лица. Курить сигары взатяг? Сумасшедший!
Но в целом – новость про то, что связь с первыми лицами у меня всё-таки есть, и отвечать за нее будет Исаков, по большому счету была позитивной. По крайней мере, сидеть без дела я не собирался: если уж пошли перемены, и сбежать от них не получится – есть шанс их возглавить. По крайней мере, в деле становления новой советской журналистики. Почему бы и нет? Короля делает свита, политика делают журналисты. По крайней мере, в следующие сорок лет именно так дело обстоять и будет. Сам я в политику не особо рвусь, но у них там и без меня вагон желающих. Научить, подсказать – это можно попробовать.
Конечно, за Исаковым заехала «Чайка». В «Чайке» за рулем сидел некто с лицом непримечательным, но мне весьма знакомым. Его фамилия была Ершов, и мы как-то имели с ним неприятный разговор, но я обиды не держал – работа у него была и есть такая, неприятные разговоры разговаривать… И вещи неприятные делать. По крайней мере, можно было быть уверенным – Исаков в надежных руках.
Я заявился в корпункт сразу после того, как получил нагоняй от главврача: он лично пришел посмотреть на наглого Белозора, который сбежал за три дня до выписки, а теперь требует справку и больничный. Но увидев меня – растаял. Оказывается, я написал пару месяцев назад статью про сына этого умнейшего и по-врачебному безжалостного седого дядьки! Бравый десантник сейчас находился в Афгане, служил в Витебской дивизии ВДВ, и фото парня в «Комсомолке» и пара строк про его армейское житье-бытье для отца были бальзамом на душу. В общем – получил я больничный и выписку.
Так что Старовойтов смотрел на меня хоть и с подозрением, но без доли враждебности:
– Объясни мне вот что, Белозор, – начал он. – Ты ведь в партии не состоишь до сих пор?
– Не состою, – мотнул головой я и тут же поморщился: не с моей травмой башкой размахивать!
– Тогда какого хрена из республиканского ЦК интересуются твоим санаторно-курортным лечением? Это и так – нонсенс, центральное издание – и беспартийный журналист!
– Ценный сотрудник? – пожал плечами я. – Но в санаторий я бы съездил, почему нет. Задолбался, знаете ли!
– То есть после Афгана ты не задолбался, а сейчас, когда родная редакция просит помощи – задолбался? – всплеснул руками Старовойтов.
Вот же черт, я впервые обратил внимание на сходство директора корпункта с Исаковым: оба загорелые, белозубые, чернобровые, только Михаил Иванович Старовойтов всё-таки постарше и седины значительно больше… А так – ну чисто братья!
– А что редакция? – уточнил я. – Я кому-то в Москве понадобился?
– Именно! Требуют мастер-класс по журналистским расследованиям. Ты у нас просто идеально для этого подходишь, плюс главред сменился – хочет с тобой познакомиться…
– А старый не хотел?
– А тебе не плевать? Ты хоть знаешь, кого главредом «Комсомолки» поставили? – Старовойтов пребывал в странном возбуждении.
– И кого же?
– Аркадия Ваксберга! – увидев моё ошарашенное выражение лица, директор корпункта довольно осклабился. – Вот и езжай в свой санаторий с этой мыслью. А в Москву как раз в ноябре попадешь, после отдыха. Можешь даже в Минск не заезжать – договоримся, там обещали под тебя подстроиться. В пределах разумного, конечно…
Выходил я из корпункта в совершенно очумелом состоянии. Аркадий Ваксберг – главный редактор «Комсомольской правды»? Я даже не знаю, что круче – это или тандем Романова и Машерова у руля СССР… Вот тебе и круги на воде!
Глава 3, в которой стучат колеса
– Чуф-ф-ф-ф! – сказал поезд, и девчата забеспокоились.
– А он без нас не уедет? А давайте уже пойдем в вагон?
– А циво он так делаит «цю-ю-уф»?
– Гера, а ты точно взял билеты?
Я точно взял билеты. Просто в осенней одежде очень много карманов, а учитывая еще и пресловутые восхитительные штаны – их количество и вовсе удваивается. Потому я хладнокровно поставил дамские чемоданы на перрон, скинул туда же свой рюкзак и принялся методично обыскивать одежду. Нашел червонец, четыре конфеты «рачки» – это меня в корпункте угостили, еще – скрепку, резинку для волос, маленького пластмассового пупсика, мелочь россыпью, спички, какие-то бумажечки, огрызок простого карандаша…
– Гера!!! – глаза Таси постепенно окрашивались в цвет крыжовника, а значит – пора было кончать цирк.
Действительно – билеты нашлись в заднем кармане штанов и появились на свет Божий немедленно.
– Вуаля!
– Паяц! – сказала Таисия и выдернула у меня из рук проездные документы.
А я что? А я ничего! Просто никак не привыкну, что снарядиться для поездки молодому холостому мужчине – это одно, а трём красавицам – совсем другое. Мне-то что? Нищему собраться только подпоясаться! А девчатам – купальник надо (температуру моря обещали +18 – +19, для северянок это что-то вроде кипятка), платья – надо (в рестораны ходить и по Набережной гулять, всем троим), ботинки и костюм для горного туризма – надо (вдруг Вася с Асей с кем-то подружатся и можно будет их оставить и сходить в горы), зимняя одежда – тоже надо (в ноябре возвращаться будем, а это не шутки) и так далее, и так далее…
– Значит, у вас пятое, шестое, седьмое места… Ага, самая маленькая – без места, – кивнула проводница. – Проходите в вагон, вон еще пассажиры бегут!
Я торжествующе посмотрел на пару взрослых и солидных опоздунов: несмотря на количество детей и чемоданов, мы были не последние!
Ни в одном американском фильме начала двадцать первого века я не видел плацкартов. Я вообще не видел там вагона, где можно поспать. Только сидячие – этого добра в голливудском кино хватает! Это странно: США – огромная страна, и я никогда не поверю, что все триста с гаком миллионов американцев передвигаются только машинами и самолетами! Наверняка ездят там в своих американских плацкартах, просто от нас их скрывают ввиду неприглядности и бесконечного загнивания… С другой стороны – нью-йоркское метро они показывать не стесняются, так что же там такое таится, в пассажирских американских вагонах? Портал в преисподнюю?
Сравнить наши советские поезда с американскими было бы здорово, потому что там, в родной незалежной Беларуси я катался до берегов Черного моря на точь-в-точь таких же плацкартных вагонах Беларускай Чыгункi. Ну да, года эдак с 2015 «гравитационные» клозеты стали заменять на вакуумные, в вагонах появились кондиционеры, но в целом…
Бордовые или синие полки, раскладной столик, занавеска на гибкой держалке, которая втыкается в пазы рамы окна, твердые матрацы, практически невесомые подушки, кипяток из титана, сытные запахи, разговоры и, конечно – граненые стаканы с чаем в подстаканниках! Вот есть у меня к ним слабость, очень они мне нравятся.
А девочкам – Асе с Васей – нравился поезд: весь, целиком и полностью. Они всё щупали и везде лазили, и всё стремились облизать и везде втиснуться, и со всеми поздороваться и познакомиться. Не выпускать их из нашего купе было делом нетривиальным, но мы пока справлялись.
Когда проводница прошлась по вагонам и собрала билеты, я принялся за дело. Пользуясь своим ростом, достал матрац, подушки и принялся заправлять постели. Это лучше было сделать сразу – проверено! Я надевал наволочки и расправлял углы «конвертика» из простыни машинально, особенно не задумываясь. В будущей жизни на поездах приходилось ездить очень, очень часто, так что работа эта была привычная.