Евгений Капба – Старый Свет. Книга 4. Флигель-Адъютант (страница 10)

Мне казалось, в глазах у него мелькают столбики цифр, пальцы Царёва выводили на перилах какие-то каракули. На несколько мгновений он закрыл глаза, а потом широко распахнул их:

– Так, насколько я могу судить, через десять-двенадцать лет мы сможем превратить бурлачество в элемент фольклора, избавиться от него как от экономического явления. И когда мне будет тридцать, я смогу спокойно путешествовать по Итилю и не слышать эти стоны. В конце концов, император я или нет? Могу себе позволить слушать музыку, которую хочу?

– А чем вам песня не нравится-то? – удивился я.

Интересные у него, однако, методы работы с репертуаром народных песенных коллективов.

– Ну не нравится, и всё! – буркнул юноша, развернулся и пошёл в каюту.

Я прислушался к протяжному хору хриплых мужских голосов.

– Эх, дубинушка, ухнем… – раздавалось с берега в такт тяжёлым шагам бурлаков. – Эх, зелёная, сама пойдёт, сама пойдёт, подёрнем, подёрнем да у-у-у-ухнем! – Эх, зелёная, сама пойдёт, сама пойдёт, подёрнем, подёрнем да у-у-у-ухнем!

Саркел когда-то давно, в незапамятные времена принадлежал башибузукам. Но власть кочевников в этих землях никогда не была прочной. Постепенно трудолюбивые землепашцы с севера под охраной государевых войск отвоёвывали у степи версту за верстой, двигались на юг, сделав сначала рубежом империи Итиль, а потом горы Кафа. Степь распахали, по реке пошли корабли, город обзавёлся постоянным населением и теперь считался одним из крупнейших торговых и промышленных центров страны. Потомки местных племён башибузуков давным-давно были ассимилированы и считали себя точно такими же имперцами, как и правнуки землепашцев-первопроходцев. Плавильный котёл гигантского государства перемолол их и смешал до однородной массы, наделив жителей Саркела чуть более смуглой кожей, выразительными бровями и ресницами. Именно они, эти пассионарные полукровки, стояли в первых рядах покорителей Кафа, водружали имперское чёрное знамя с белым орлом над башнями Эвксины и приводили к покорности уже моих предков.

Такова империя. Имперцы врываются в кишлаки и аулы, разрушают сакли, невольничьи рынки, караван-сараи и капища Ваала с кровавыми жертвенниками, оставляя после себя лишь библиотеки, школы, больницы, промышленные предприятия и железные дороги. А то, что имперский солдат и имперский инженер не могут сделать сразу, заканчивают имперская школа и церковь за следующие лет двадцать.

Справедливости ради, в Эвксине никогда Ваалу не поклонялись. Дорогой друг Тесфайе сказал бы про эвксинцев, что они люди Джа. Да и история Эвксинского государства имеет корни куда как более древние, чем вся родословная нынешнего императора. Но это так, потешить самолюбие маленького гордого народа, который кичился остатками национальной идентичности и мнимой автономией в составе империи.

– Шеф! Нам куда? – Голос Ивана отвлёк меня от нахлынувших мыслей о судьбах народов и вернул к суровой действительности. – Какие у нас тут планы?

– Планы? Ищем пролётку, снимаем гостиницу. Ты как к джазу относишься?

– К джазу? Я больше классическую музыку люблю, – признался Царёв. – Ну и кадрили всякие, галопы, джиги. В Варзуге во вкус вошёл. А что не так с джазом?

– Да тут приезжает одна мировая знаменитость. Не хочешь на концерт сходить?

Иван понял, что в моём вопросе было двойное дно, однако пожал плечами с деланым безразличием:

– Можно и на джаз сходить. Культурный досуг!

Транспорт нашёл нас самостоятельно. Таксист в вязаной шапочке, заросший по самые глаза густой коричневой бородой, видимо, припозднился. Всех пассажиров расхватали его более удачливые коллеги, а этот, на ходу дожёвывая огромный калач, махал нам рукой:

– Поехали, господа! Поехали! Довезу куда надо!

– Главпочтамт городской. А потом дешёвое жильё, – сказал я.

– Всё знаю, всё рядом! – И принялся энергично манить нас за собой.

Он активно шлёпал ногами в босоножках по тротуару, рукава его просторной рубахи и свободные шаровары так и развевались по ветру.

– Меня Федотом зовут, – сказал он. – А внешнего вида машины вы не бойтесь, она у меня надёжная.

Стоит ли говорить о том, что надёжная машина оказалась ржавой колымагой? Она тарахтела и тряслась и, казалось, сейчас развалится. Клубы чёрного дыма вырывались из выхлопной трубы, которая торчала над покосившейся крышей чудовищного автомобиля, из-под капота раздавалось жуткое рычание, подобное рёву раненого медведя-шатуна. В потрёпанном и изгвазданном салоне жутко воняло горючим, алкоголем и ещё чем-то приторно-сладким. Вёл Федот ужасно – быстро разгонялся, резко тормозил, на поворотах его заносило, и матерился он нещадно, на чём свет стоит проклиная остальных участников дорожного движения.

Он остановился у входа в какой-то сквер и ткнул пальцем сначала в вывеску почты, а потом в сторону какой-то подворотни с аркой. На арке была надпись «Дишовые нумера».

– Федот, – сказал я, – ваша машина нам, возможно, ещё потребуется. Где вас можно будет найти?

– Завсегда у пристани! – Он принял деньги. – Обращайтесь, господа!

Царёв с зелёным лицом вывалился из транспорта:

– Никогда… Никогда меня в авто не тошнило и морской болезни не было, но это… Это чудовищно! За каким чёртом, шеф, нам может ещё раз понадобиться этот монстр?

– Как думаешь, если мы будем перемещаться на нём по городу, запомнят нас или шушпанцер Федота?

– Однако! – задумался Иван. – Но с запахом ему нужно что-то делать.

На главпочтамте меня ждала телеграмма от ротмистра.

«полная свобода действий сбереги ассистента верь ветеранам двигайся цели»

Жив, чертяка, наш заговорённый Феликс. Суету наводит, на уши всех ставит. Свобода действий, значит? А сразу почему нельзя было всё откровенно рассказать? И про готовящееся покушение они наверняка знали, но заигрались, проворонили! Сейчас, верно, чисткой рядов опять занялись, носами землю роют! Но про джаз ни слова. Может, не понял, а может, не поверил. В конце концов, товарищ Саламандра хищница матёрая, там и алиби, и легенда, всё будет, комар носа не подточит! Ветераны? Привлечёт кого-то из наших общих знакомых для связи со мной? Отличный ход, тот же Дыбенко был бы в таком деле просто незаменим. А «двигайся к цели» означает, что путешествие в Шемахань продолжается.

Царёв в это время читал «Курьер», привалившись плечом к стене.

– Смотри, что пишут, – сказал он. – Императора прооперировали, состояние стабильно тяжёлое. По всей стране молебны о здравии. Дела!

– Как думаешь, выживет? – спросил я его и по-дурацки хохотнул.

Иван ощупал себя, закатил глаза, как будто прислушиваясь к внутренним ощущениям, и сказал:

– Думаю, шеф, за исключением смерти от голода и жажды, его величеству мало что угрожает.

– Тогда вперёд, друг мой, в «Дишовые нумера», а потом искать обед!

На удивление, в нумерах было даже чисто. Комнатки крохотные, но две кровати, стол, стул, гвозди, вбитые в стену вместо крючков. Замок и засов на двери. Большой сундук, гигантский, опять же с замком для вещей.

– Посуточно или за неделю оплатите? – уточнил совсем юный портье.

– Посуточно. Ванная, душ – что-то такое есть?

– Душевая в конце коридора, – замялся он. – Ночью туда лучше не ходить. Вообще, лучше ночью из номера не выходить, если проблемы не нужны. Ой, хозяин меня убьёт за то, что я это вам говорю. Клиентов отпугиваю.

– А мы пуганые, не переживай. И хозяину твоему ничего не скажем.

Портье покосился сначала на разбитую физиономию Царёва, потом на мою орденскую ленту и понятливо кивнул. Всё-таки кавалер Серебряного креста – это особый статус и особое отношение. Ну и лихая рожа тоже.

– И в сундуке ничего ценного не оставляйте. Одежду не украдут, саквояжи и пайку тоже, а что поменьше да подороже – как пить дать стибрят, – дал ещё один добрый совет этот работник сферы услуг.

Габаритное и неудобное имущество, которое, по словам этого ответственного работника, красть не будут, мы сложили в сундук. Наверх я положил гранату – обычную протекторатскую «колотушку» с выкрученным запалом. Запал спрятал под матрас, а то мало ли… Такой сюрприз должен был прочистить мозги любителям пошарить в чужих вещах.

На рекогносцировку отправились в кафе рядом с филармонией, где должна была завтра выступать Изабелла Ли и её джаз-банд. Кафе называлось «Каркассон», и там предлагали руссильонскую и арелатскую кухню. Суп эскаливадо, хлеб с помидорами, колбаски фуэт – никогда не пробовал ничего подобного. Оказалось питательно и вкусно.

– Этот джаз-банд – матёрые анархисты, – пояснял я Царёву. – Террористы чистой воды. Для них человека прикончить – плёвое дело. Более того, накануне взрыва дворца и нашего с тобой побега у них был концерт в Аркаиме.

– Так это они? – Иван отламывал огромные куски «кока де рекапте» – лепёшки с овощами и колбасой – и макал в соус из чеснока и оливкового масла. – Они меня хотели убить?

Это совершенно не портило ему настроения. Его уже пытались лишить жизни много раз – сначала заговорщики во время переворота, потом лоялисты в концлагере, затем… Сколько покушений предотвратили преторианцы, лейб-гвардия и спецслужбы? Больше дюжины точно. Кое-кого из убийц он даже обезвредил сам, например во время праздника в кадетском училище, которое навещал с подарками. Вывихнул руку и обрушил на пол одного из молодых преподавателей, кинувшегося на него с ножом. То ли скрытый лоялист, то ли просто чокнутый оказался, Бог знает. Так что поход на концерт к анархистам Царёва не смущал.