Евгений Капба – Поручик (страница 33)

Перед тем, как зайти в прачечную, я наконец, наведался в библиотеку. Пожилая сухонькая дама выдала мне довоенный еще альманах "Кто есть кто в Династии" – он тогда издавался ежегодно, с фотографиями и комментариями. Времени было в обрез, и я листал страницы с бешеной скоростью.

"Его Высочество, великий князь Артур Николаевич!". Меня как громом ударило – Крестовский – это по матери! Родной дядя последнего императора, дитя морганатического брака без права на престол, великий исследователь Севера, председатель Императорского географического общества! Единственный пятый генерал-аншеф за всю историю Империи – этот чин ему присвоили в знак заслуг по освоению и изучению северных земель и Полярных островов…

Многое становилось на свои места, многое, но не всё. У меня было такое чувство, как будто меня контузило во второй раз, когда я забирал белоснежный мундир из прачечной и потом, когда помогал его превосходительству (Его Высочеству?) облачиться.

Наверх на мундир он накинул плащ, и мы вышли из подъезда. Нас встречал огромный черный автомобиль. За рулём сидел Арис в форме преторианца без знаков различия. Он даже кивнул мне, когда я открывал заднюю дверь перед Артуром Николаевичем.

Мы промчались по пустым улицам города и выехали на шоссе. Там к нам присоединились еще автомобили – целая колонна. Через сорок минут мы свернули в лес и по хорошей асфальтированной дороге доехали до внушительных размеров арки. На арке красовались череп и кости и девиз преторианцев: "Победа или смерть!"

Я выбрался первым и осмотрелся. Из автомобилей высыпали молодые люди в мундирах лейб-гвардии. Я нашел взглядом Тревельяна и Вознесенского. Доктор что-то сказал акустику и они оба рассмеялись.

Дождавшись, пока лейб-гвардия построиться, я открыл дверцу его превосходительству, и приложил открытую ладонь к виску, салютую по-имперски. Мы прошествовали сквозь арку к каменной трибуне – Артур Николаевич, я – слева и чуть позади, и два десятка лейб-гвардейцев – в каре, окружая нас со всех сторон.

Грянули звуки торжественного марша. Ровные ряды преторианцев чеканили шаг. Генерал Крестовский поднял руку в приветствии:

– Здравствуйте господа преторианцы!

– Здра-ви-я же-ла-ем Ва-ше Вы-со-чес-тво! – не теряя дыхания отвечал цвет и гордость имперской армии.

– Его Высочеству Регенту – ура! – раздался звонкий голос командующего парадом молодого статного генерала.

– Ура, ура, ура-а-а-а!!! – их клич был подобен грому.

Генерал-аншеф Крестовский, Его Высочество Регент – хозяин и правитель Империи, улыбался в бороду и жмурился от лучей солнца, которое выглянуло из-за облаков и испортило серьезность момента, заиграв солнечными зайчиками, отражаясь от обнаженных клинков, пуговиц на мундирах, поясных пряжек и кокард на фуражках.

XVII. КАЗЕННЫЙ ДОМ И ДАЛЬНЯЯ ДОРОГА

(наверное, это начало второй части книги?)

Давно ли мне били морду? Сложно сказать. На самом деле это очень ёмкое понятие – "бить морду". К этому сакральному действу нельзя отнести спортивные поединки, дуэли и сражение на поле боя. Битие морды предполагает самозабвенное нанесение ударов кулаками по лицу неприятеля и получения от процесса морального удовлетворения.

В той же ситуации, но ежели морду бьют тебе, удовольствие получить весьма сложно. Есть исключения – один знакомый подпоручик осознанно и добровольно напрашивался на мордобитие, желая усугубить чувство собственной ничтожности и никчемности в рамках вселенной. Чувство это его светлость Тревельян непременно обозвал бы экзистенциальным кризисом, и возникло оно у вышеупомянутого подпоручика в результате отвергнутой любви и на фоне алкогольного опьянения мало совместимого с жизнью.

В моем случае ни о какой добровольности речи не шло. Империя сказала – "надо", офицер ответил – "есть".

– … занимаются сраным говном, вместе со своим Регентом, Тайным советом и преторианцами! А там воруют людей, крадут прямо из родных домов и продают в рабство! – орал я, размахивая недопитой бутылкой. Мне особенно легко было изображать праведный гнев, поскольку тему я изучал на практике. – Жгут деревни, вырезают целые хутора! Лоялисты, имперцы – да пошли вы все в жопу вместе с вашими ассамблеями и регентами! Да гори они все синим пламенем!

Компания артиллерийских унтер-офицеров уже поднималась из-за стола и двигалась мне навстречу.

– Эй, "оливка", остынь… – легла мне на плечо тяжелая рука.

"Оливками" звали пограничников – за цвет их мундиров. Мне пришлось стать поручиком Корпуса пограничной стражи – коротко стриженным, бородатым и злым на весь свет. Я заметил черный рукав бушлата и пуговицы с якорями, и сбросил ладонь:

– Хорошо тебе, морячок, в консервной банке по ссаной луже плавать? Сколько вас тут, в этом болоте – двадцать тысяч засранцев на пятидесяти калошах? Пятнадцать тысяч пограничников на пятнадцать тысяч верст сухопутной границы империи, а? Нам жопами своими работорговцев и контрабандистов распугивать?

Морячок вломил мне первым, потом подключились унтера.

Всё дело было в позиции руководства Корпуса пограничной стражи. Если честно, меня они всегда восхищала. Пограничники остались на местах и несли службу, даже когда лоялисты захватили власть. И потом, когда началось имперское восстание. Помимо западной границы, которая горела огнем во время войны с Протекторатом, у нас был огромный восточный фронтир, и южная засечная черта. С началом смуты имперские колонисты и более-менее цивилизованные туземцы оказались под ударами диких племен. Башибузуки – на юге, хунхузы – на востоке. Они просто озверели, чувствуя свою безнаказанность, и только самоотверженная позиция пограничной стражи хоть как-то сдерживала эту волну насилия.

Если бы у меня был выбор, если бы я вообще хоть когда-то задумывался о том, что придется надеть мундир – я бы был пограничником. Да и вообще – "олива" была куда удобнее "хаки".

Так же легко я смирился с короткой стрижкой. А вот борода… Никогда не понимал эту моду. У пехотных офицеров было принято носить усы, у кавалеристов – эспаньолки, а моряки щеголяли бакенбардами. Так что отросшая борода откровенно бесила – чесалась и терлась о воротник.

С потолка капало, спина мерзла, а сокамерники мои – воняли. Они старались держаться от меня подальше – бродяги и уголовники никогда не терпели политических. А что вы думаете? Господа унтера так разозлились на меня за слова о Его Высочестве, что хором дали показания о том, что я призывал сжечь Тайный совет и Регента, унижал боеспособность, честь и достоинство имперских армии и флота и вообще вел себя антиобщественно и непатриотично. Судья хотел дать мне штраф и отправить в арестантские роты на пару месяцев, но записка, переданная судебному приставу человеком с невыразительным лицом сделала свое дело – я отправлялся к черту на рога – на поселение.

Железные двери со скрипом отворились и в камеру запустили группу заключенных. Они вертели головами как слепые котята, попав в нашу тьму кромешную из хорошо освещенного коридора. На троих были синие изорванные мундиры, еще четверо носили цивильное. Ну понятно – лоялисты из очередного занятого армией населенного пункта, по которому частой гребенкой прошлись жандармы…

– Доброго вечера добрым людям, – произнес один из новоприбывших.

– Так то добрым, а тебе, псина лоялистская, добра не видать от Мангазеи до Эвксины… – буркнул один из уголовников.

Но его особенно никто не поддержал – да и маловато их было, чтобы диктовать свои условия. Поэтому пришлось заговорить мне:

– А вы господа, присаживайтесь, не стесняйтесь. Тут свободных мест много – давеча одну партию по этапу отправили, да и нам долго ждать не придется, есть такое чувство…

Их глаза как раз привыкли к мраку, и они расселись на нары. Я увидел, как у самого молодого – парня в знавшем лучшие времена френче и круглых очках, дернулось лицо, когда я назвал их господами. Остальные были постарше и поспокойнее.

Потом принесли ужин – какую-то овощную похлебку и ячменные хлебцы. На самом деле – не так уж и плохо, приходилось мне питаться и похуже. А вот парнишке-лоялисту явно хотелось страдать. Он набрал ложку супа и медленно вылил из нее жидкость обратно в тарелку, швырнул туда же хлебец и отодвинул посуду от себя.

– Я съем? – тут же оживился один из бродяг. – Дай мне там…

Лоялист брезгливо кивнул. Я не удержался от реплики:

– Зря вы так. Потом пожалеете.

– В смысле? Я должен жалеть эту бурду?

– Ну почему сразу бурда? Овощи в супе не гнилые, хлебцы – свежие. Мяса бы еще – и вообще порядок!

– Это так показательно – жрать что дают и не возмущаться… Психология обывателя!

Тут подключился какой-то из уголовников:

– Иди, потребуй обед из трех блюд, барчук… Ща официянт тебе марципанов принесет…

От "барчука" лоялиста вообще перекрутило и он начал кипятиться, но один из старших товарищей положил ему руку на плечо и тот хмуро прошествовал на свое место.

– Молодой еще, идеалист, – кивнул на "барчука" старший лоялист. – Будем знакомы? Моя фамилия Вольский. Не погнушаетесь пожать руку синемундирнику?

– Мне плевать, я пограничник, – хмыкнул я.

Да и вообще, сидя в одной камере проявлять мелочную неприязнь было бы глупым. Тем более – и на нашей, и на их стороне было полно людей, только волей случая примеривших на себя "хаки" или "синеву". Гражданская война – дело сволочное и непредсказуемое…