Евгений Капба – Космос.Today II (страница 34)

Вот и последствия модификации: да, я теперь выгляжу, как Геркулес после долгой болезни, но зато гардероб придется менять. Хорошо, хоть рефаимский комбез — штука универсальная, и подгоняется по фигуре самостоятельно. И размер ноги не изменился — тоже радость!

С кряхтением я освободил руки из рукавов, встряхнул куртку и повязал ее на поясе.

— Знает кто-нибудь мастера, кто мог бы заняться кожанкой? — спросил я. — Маленькой стала внезапно… Ее бы расшить.

— Что — первая модификация? — поинтересовался один из комуняк. — Подрос вширь и вглубь?

— Ага, — я сунул пальцы в шевелюру и разгладил торчащие во все стороны патлы. — Никак не привыкну. Я всегда был поджарый, хлесткий. А тут — наросло.

— А когда сделали? — им и вправду было интересно.

— Вроде вчера.

— О-о-о, я декаду привыкал, не меньше… — покивал головой патрульный.

— На выход! — раздался голос командира патруля.

Мы оказались в коридоре, облицованном до половины высоты стен отвратительно-зелеными глянцевыми панелями, выше — матовыми белыми. Двери по обеим сторонам коридора — белые и безликие — и длинные неоновые лампы под потолком дополняли болезненный облик казенного учреждения — дурдома, отдела образования или, прости Господи, БТИ. Одна из ламп мигала, и мне казалось — такое несовершенство допущено специально, чтобы давить на психику.

Перед нами материализовался человек в сером комбинезоне без знаков различия:

— Спасибо, товарищи, — сказал он и кивнул патрульным. — Дальше мы сами. Благодарю за службу.

— Разрешите идти? — спросил командир патруля.

— Идите.

Я стоял и смотрел на этого мужчину — сероглазого, гладко выбритого, с аккуратной стрижкой и четким профилем, как у немцев в советских фильмах про войну. Его бесстрастное, расслабленное лицо не выражало никаких эмоций.

— За мной, — сказал он, развернулся на каблуках и зашагал по коридору.

«Штирлиц идет по коридору» — возникла фраза в моей голове. Но вслух я произнес другое:

— И не подумаю, — и сложил руки на груди.

— В каком смысле? — удивился «немец», оборачиваясь.

— Понятия не имею, кто вы, — охотно пояснил я. — Патрульные — при исполнении, у них повязки, соответствующие отметки в браслетах. Потому я за ними и пошел, и не оказывал сопротивления. Вы — какой-то человек в сером комбинезоне на фоне отвратительного коридора. Нет ни одной причины, по которой я должен вам подчиняться.

Он моргнул от неожиданности, и это была первая его эмоция, которую мне удалось прочесть:

— Коридор на самом деле — полное дерьмо, — вдруг признался этот странный человек. — Моя фамилия Волотовский, центурион претория. Я хочу поговорить с вами про военкора Сомова, ныне покойного.

— Это как — покойного? — настало мое время моргать от неожиданности. — Он же вот только во время церемонии…

— А это уже мой первый вопрос, — кивнул Волотовский. — Пройдемте в кабинет, или вы сначала хотите посмотреть отметку в браслете?

— Пожалуй, посмотрю.

Свой браслет он достал из кармана и, приложив его к моему идентификационному устройству, выжидательно уставился на меня.

— Борис Генрихович Волотовский, — прочитал я. — Центурион претория. Все сходится. Вы из Беларуси?

— О! — особист взялся за дверную ручку и отворил дверь, приглашая меня внутрь. — Нет, из Снечкуса. Но не забывайте — вопросы здесь задаю я!

— Буду забывать. Я журналист, — позволил себе комментарий я, входя внутрь.

Металлический стол, два стула, бутылка с водой и пластиковые стаканчики. На потолке — тот же дурацкий неоновый светильник, у стен — что-то вроде комода с кучей ящиков. Что может быть более банальным? Только лампы на столе, чтоб в лицо светила, не хватает.

Волотовский обошел стол по кругу, отодвинул стул и сел. Я не стал ерепениться и тоже сел.

— Итак, когда вы в последний раз видели Геннадия Сомова, военного корреспондента? — спросил он.

— Сразу после церемонии. Он подошел ко мне… Э-э-э-э… Обсудить сотрудничество, — скрывать никакого смысла не было, кто угодно мог видеть и слышать наш разговор.

— Сотрудничество какого рода? — поднял бровь особист.

— Вы записываете наш разговор? — уточнил я и, дождавшись кивка, продолжил: — А никакого секрета нет, мое знакомство с Сомовым связано с профессиональной деятельностью. Именно он передал мне в свое время нашивку «Пресса» и сообщил, что теперь я — внештатник пресс-службы легиона. Потом мы вместе поработали над материалами по штурму Заридаины, делали кое-какие ролики. Вот и в этот раз мы говорили о чем-то подобном. Соавторство, внештат, коллеги-журналисты, такие темы.

— Ваш разговор после церемонии прошел на повышенных тонах… — закинул удочку Волотовский.

— Сомов сказал мне, что я променял его на бабу, — пожал плечами я. — А я сказал ему, что из него так себе казак Стеньки Разина.

— Вот так дословно помните?

— Так это ж из песни, чего тут не помнить? К тому же — я журналист. Приходилось и по памяти интервью писать. Техника, сволочь такая, порой подводит…

— То есть у вас случился конфликт из-за Карины Смирновой? — он гнул свою линию.

— Ну не-е-ет, я бы так это не назвал, — мне не хотелось впутывать в это Карину, и самой лучшей тактикой мне показалось говорить полуправду. — Сомов мне не нравился, и он знал об этом. А Карина — нравилась. И нравится сейчас, почему бы и нет? Она хороший журналист и красивая женщина. Какой тут конфликт? Просто констатация факта.

И вдруг я спохватился:

— Подождите — он что, правда помер? Как это случилось?

— Нашли в душевой. Сердце отказало, — особист прижал сцепленные в замок руки к губам. — Слишком поздно обнаружили, даже наниты не помогли. Досадный случай, да?

— Он пил много энергетиков, — вспомнил я. — Вообще — выглядел нездорово. Нервничал постоянно, чего-то боялся.

— Расскажите все по порядку. Как вы встретились в первый раз, в чем заключалось ваше сотрудничество, как вы делили обязанности соавторов, ваши личные впечатления… Меня интересует все.

И я рассказал. Сомов-то все равно помер, его моя субъективная правда задеть никак не сможет. Потому все его гнилые заходы на Лахарано Мафане и мои впечатления от общения теперь яйца выеденного не стоят. Не откровенничал я про «должок» и желание использовать Сомова в качестве информации, а еще — про мои отношения со Смирновой. Но особист на то и был особистом, он зрил в корень.

— Вы знаете, что у Сомова и Смирновой был роман пару лет назад?

— Роман? — я старался сделать вид как можно менее заинтересованный. — Мне казалось — она его отшила. По крайней мере, Сомов так себя вел, как отвергнутый ухажер.

— Некрасивая история, — постучал пальцами по столу Волотовский. — Он взял Смирнову под крылышко, точно так же, как пытался это провернуть с вами. В профессиональном плане, конечно. Соавторство и так далее. Был ее непосредственным начальником. И, весьма возможно, пользовался служебным положением — совсем не в профессиональном плане…

— Кажется? — повторил за я. — Охота вам в чужом грязном белье колупаться?

— Мотив, — поднял палец преторианец.

— Подозреваете меня, что ли? — удивился я.

— А где вы находились четыре часа назад? — испытующе уставился на меня он.

— Угощал соседей в комнате. Проставлялся за первую получку и первую же модификацию. Можете глянуть — закупил в автоматах на нашем этаже… палубе… короче, с браслета покупал, потом в комнату пошел, и мы там… Отмечали! С Тарасом Гайшуном и Евдокимом Туймановым. А потом я направился на встречу с Духаст Вячеславычем…

— Как-как?

— Рогов, декурион, инструктор бывший с «Чапая», сейчас в спецназе служит, — пояснил я, проклиная себя за излишнюю болтливость.

Ну, кому интересны приколы, от которых смеюсь один я? Сам пошутил, сам похихикал.

— Мы проверим, — пригрозил особист. — По пути в «Зурбаган» кого-то встречали?

Я с некоторым внутренним облегчением продемонстрировал ему контакт девчонки из калонов и упомянул молодого «булкохруста». Цирк, конечно — все по камерам можно посмотреть, практически каждый мой шаг. По крайней мере — в общественных местах. Но если ему хочется играть роль крутого детектива — пожалуйста!

— Неплохое у вас алиби, — признал центурион и встал, со скрипом отодвинув стул. — Тут ситуация очень интересная получается. Наш покойничек завещание оставил, в видеоформате. Такое у нас практикуется, перед боевыми выходами многие что-то записывают, распоряжаются бонусами, имуществом, просят что-то передать на Землю. Но Геннадий Сомов снял предсмертное видео сразу после того, как прибыл на «Ломоносов» с Мафаны. Как будто чего-то боялся… Это нас и насторожило.

Я молчал, глядя на него снизу вверх. Какой мне толк от этой информации? Ну, завещание, ну, и ладно. Сомова, наверное, жалко. Но, с другой стороны — если бы я так энергетики глотал, да еще и со спиртягой — я бы тоже, скорее всего, помер. Дурацкая смерть, конечно…

— Все свои сбережения — я имею в виду бонусы, — он завещал Карине Смирновой, — зачем-то сообщил мне Волотовский. А потом ошарашил: — А свои личные вещи — вам, то есть — Тимуру Даниловичу Сороке.

— Мне⁈ — удивился я. — Это с какого перепуга?

— Вот и мне интересно: с какого перепуга? — особист смотрел на меня так, будто хотел просверлить в моем лбу дырку. Или даже две. — Но анализ видеозаписи подтверждает, что Сомов в момент работы камеры находился в здравом уме, никто ему не угрожал, и выражал свое пожелание он свободно и вполне конкретно. Так что я здесь не только в роли следователя, но еще и в качестве душеприказчика…