Евгений Капба – Космос.Today II (страница 13)

Глава 7

В сентиментальности есть выгода

Наша колонна напоминала цыганский табор. По широкому шоссе, по обеим сторонам от которого росли огромные хвойные деревья, катили системные фургоны, гражданский пассажирский транспорт (в основном — электробусы), строительная спецтехника, какие-то автоцистерны, трактора и всякое прочее, что только смогли конфисковать в Фиалофане.

Конечно, фургоны не очень-то походили на фургоны, а тракторы — на тракторы. Как и в случае с метро, люди нарекали машины привычными именами, чтобы не путаться, вот и все.

На бортах трофейной техники легионеры намалевали красные полосы, обозначая принадлежность к Русскому Легиону. Машины были тяжело нагружены: во-первых, вывезти тысячу с гаком человек — это в принципе сложно. Во-вторых, никто не собирался бросать снаряжение и вооружение, которое привезли с собой на поездах — те же медкапсулы, например. В-третьих — трофеями нагрузились всерьез. Системное оборудование, которое легионеры обнаружили на техбазах, множество запчастей, чипов, аккумуляторов и прочей полезной всячины — все это целыми ящиками они забирали и вывозили с собой. Высокотехнологичные полуфабрикаты считались самой ценной добычей!

Гражданские объекты в этом плане не трогали — тут бонусов не дождешься, скорее наоборот — штраф получишь. Освободители мы или нет, в конце концов?

На самом деле — вопрос не праздный. Жители порабощенных Системой миров нас очевидно не ждали. По крайней мере, вдоль нашего пути никто с цветами колонну не встречал, флаги Доминиона Рефаим не вывешивал. Им было плевать на происходящее. Всем, кроме тех, кого ранили или убили, конечно…

Наш Восьмой экипаж занимал большой бортовой самосвал, в который свободно поместились двенадцать медкапсул и прочее наше драгоценное имущество. Палыч сидел за рулем (за джойстиком, конечно, но это — нюансы), Раиса — с ним, в кабине, а мы с командиром и Бляхером — в кузове. Я подстелил маскхалаты и разлегся прямо на медкапсулах — благо, они сейчас не работали. Шлем мой лежал рядом, винтовка — тоже, руки я закинул за голову и трясся себе, глядя в небо и на кроны гигантских деревьев, которые нависали над самой дорогой. Они были похожи на туи-переростки, и шишки на них болтались величиной с человеческую голову.

Нападения можно было не опасаться: отцы-командиры сообщили, что крупных системных сил на поверхности планеты тут нет, и ближайшее метро тоже под нашим контролем, так что да, можно было расслабиться.

По сравнению с тундрой погода тут была — благодать, конечно. Плюс двадцать два, переменная облачность, осадков не ожидается. Пахло лесной свежестью и какими-то цветами, в ветвях деревьев орали птицы… Как будто где-нибудь в Беловежской пуще едешь, а не на другой планете. Конечно, не бывает в Беловежской пуще синих клестов размером с немецкую овчарку, но тем не менее — ощущение схожее.

Столько всего случилось за эти сутки, а я думал про Стрелу. Вот это ее «счастливенько» — оно меня просто вырубило. Потому что Маша Ларсен — моя персональная психическая болячка — именно так и говорила, прощаясь. Но мало ли кто имел привычку говорить «счастливенько?» Это ведь не багателиевское «уахама», не палычева «дрочь» и не еврейские кривляния Баруха.

Да и Маша не могла оказаться на Лахарано Мафане, потому что ей сейчас было двадцать восемь, она была прекрасна, счастлива, замужем за красивым и здоровенным военным, а еще — богата и занята любимым делом. Зачем ей бежать в космос?

То есть полтора года назад так все и обстояло. Тогда я видел Ларсен в последний раз. Ее мама по простоте душевной попросила меня завезти передачку в Минск из Гомеля, передать дочке мед, прополис и пергу с их пасеки. А я Ильзе Андреевне был многим обязан и… И Машу увидеть хотел, хотя мне было и тошно. Это как сердечники с тахикардией и аритмией все равно иногда кофе пьют. Мол — немножко прикончу себя, ну, и ничего страшного. Потом таблетку выпью.

В моем случае таблетки не помогали, но это неважно. Важно, что ее муж в это время был где-то в отъезде на пару суток, с концертом. Он, хоть и числился военным, но в гораздо большей степени был музыкантом. Служил в каком-то жутко престижном оркестре при Минобороны.

Я написал Маше в «телеге», и мы договорились встретиться. Нужно же было отдать мёд, в конце концов… Встретились, и я влюбился заново, и мы бродили часа три вдоль Свислочи, кормили чаек на Немиге, пили кофе на Зыбицкой и говорили обо всем на свете.

С ней потрясающе легко было разговаривать. Независимо друг от друга мы постоянно выбирали практически одни и те же фильмы, книги и музыку. А если советовали друг другу что-то почитать или послушать, то советы попадали «в десятку». Как с теми турецкими рокерами, кто бы мог подумать!

Да и места нам нравились одни и те же. Потому мы и сталкивались периодически в Минске, что ходили в одни и те же кофейни и бары. Потому я и перестал в них ходить. А еще оказалось, что той весной мы с разницей в две недели сплавлялись по Страче — единственной горной, порожистой реке в Беларуси. Я — со своей компанией отбитых экстремалов в конце марта, она — со своими айтишниками в начале апреля.

У нас с ней такая хренотень всю жизнь происходила, с семи моих лет. Постоянно шли параллельными курсами, которые иногда пересекались. Случались такие пересечения раз в полгода или год, наверное. Вряд ли чаще. В основном это происходило случайно, иногда — на двадцать минут, иногда — на пару часов, иногда — на пару недель (например, в летнем лагере, когда учились в школе, или в студотряде) и всякий раз у меня от нее крышу сносило. Но я ей об этом не говорил, и причины для такого моего поведения всегда находились самые веские.

Самая главная причина звучала примерно так: если ты в кого-то влюбился, то этот кто-то в этом не виноват. Это — сугубо твоя проблема. Если знаешь, что взаимности не будет — что толку сотрясать воздух и нервировать хорошего человека?

Не сказал я ничего и в тот раз. Она же замужем, а с чужими женами вот такой вот ерундой заниматься — просто гнусно. Чаек вместе с чужой женой кормить тоже — полный отстой, кстати. Особенно если в нее влюблен. Но если она об этом не знает — то вроде как и ничего страшного. А я с этим жить уже научился, задвигая свои болячки и комплексы на дальние задворки души. Пусть еще пару лет там полежат, до следующей встречи.

Я посадил ее в такси, всю такую красивую и солнечную, вместе с мёдом, прополисом и пергой, и тогда она мне и сказала вот это «счастливенько». Всякий раз говорила. Наверное, она думала, что у нас охренительная дружба или типа того.

— Ора, ты чего капсулу ломаешь? — подал голос Багателия, вставая в кузове. — Нэ стучи!

Оказывается, я стучал кулаком по крышке нашего самого драгоценного оборудования. Сломать бы, конечно, не сломал, но командира нервировать не стоило.

— Да так, — откликнулся я, переводя тело в вертикальное положение. — Задумался! А что, командир, мне уровень допуска повысят, как думаешь? Я б себе позвоночник модный сделал и координацию движений улучшил. И с нервной системой что-нибудь, чтобы не нервничать.

— Позвоночник — это ты хорошо сказал, и координация — нэплохо… А про нэрвничать — погоняешь, Сорока. Если б ты не нэрвничал — ты бы жэлезякой был, и я бы тебя в экипаж не взял. У тебя сэрдце есть, уахама? Потому ты мне и нужен, — внезапно разоткровенничался Багателия.

— О как! — ухмыльнулся я. — Обычно мне говорят, что я сентиментальный болван, и что с этого ничего не поимеешь, кроме геморроя. А тут — САМ Одиссей Хаджартович Багателия меня взял в экипаж именно поэтому! Профит? Профит! Так что насчет позвоночника?

— Оформим рапорты, посмотрим на количество бонусов… Думаю — прэкрасно все будет, — кивнул САМ Одиссей Хаджаратович. — А уровень допуска тебе поднимут, это точно. Две боевые опэрации, эффективность больше восьмидэсяти процентов — зря, что ли, я тебя по легкоранэным гонял? Так что к медицинским процедурам доступ получишь. Я тебе сам позвоночник и поправлю, у меня настройки для капсулы сохранились, сможешь по триста кило на спине таскать.

— Сразу двоих легионеров в полном доспехе, — покивал Бляхер. — Очень удобно для эвакуации. Можно присобачить на броню магнитные зацепы, на спину, и обосновать модификацию как производственную необходимость!

— Вот! — поднял палец Багателия. — Потому время контракта и не продлят. Это если б ты гыч себе увеличить хотел, тогда…

— Не надо мне никакой гыч увеличивать! — возмутился я. — Нормальный у меня гыч! Даже чуть более, чем нормальный! А спина — это да, это прекрасно было бы. Кстати, а что такое «гыч?»

— Спина, вообще — опорно-двигательный аппарат, сердце, координация движений, скорость нервных импульсов — это я рэкомендую. Это я себе сдэлал, — проговорил Багателия, игнорируя мой последний вопрос. — Остальной халам-балам может подождать.

— И Кассу в шлем, — добавил я.

— Далась тебе эта Касса! — подал голос Барух. — Видал ЭМИ оружие? Жахнет — и дрек мит фефер вместо Кассы… Я себе псину не ставил и никому не советую. Лишнее!

Багателия скорчил рожу, он к этому вопросу относился явно гораздо более компромиссно. Интересно: а если б я не спросил, то через сколько месяцев мне бы сказали о такой возможности? Это что же получается: почти все легионеры-ветераны имеют модификации организма? Тот же Гайшун и его соратники-«волки» — они ведь и вправду были нечеловечески быстрыми, сильными и выносливыми!