Евгений Капба – Флигель-Адъютант (страница 52)

Бойцы и командиры из пограничной и городской стражи приходили поодиночке и мелкими группами, и, обычно, тут же обращались к мардаспанам:

— Хотим служить царице! — как будто до этого они служили кому-то другому!

Или так оно на самом деле и было? В общем, служивых людей собралось около пятисот человек. Вроде как и немало, но против многочисленной орды Джавдета — слёзы! К тому же я и понятия не имел, что шемаханцы — и мои единоверцы, и баалиты — представляют из себя как воины.

А потому — оставалось одно: сколачивать ополчение. К этой идее скептически отнеслись все: Артабан — самый старший мардаспан, который вроде как мог говорить за всех «убийц», и Гегард Торники — гндапет (полковник) городской стражи, и даже Башир с Кузьмой.

— Ну сколько у нас есть времени? Сутки или двое, пока джавдетовцы будут грабить жилые кварталы и склады? Потом они подступят к стенам и пойдут на штурм Старого Города… Два дня — кто успеет создать армию за это время? Или вы волшебник?

— Волшебник, — усмехнулся я. — Дело в том, что нам не нужно создавать армию.

— Это как? — удивился Артабан. — А как же мы будем сражаться?

— А при хорошем раскладе мы и не будем сражаться! — нервная улыбка не покидала моего лица.

— Объяснитесь! — потребовал Гегард Торники.

— Шеф имеет в виду, что несмотря на то, что не в силах человеческих создать из горшечников и рыбаков армию, из них вполне можно сделать ВИДИМОСТЬ армии! — не выдержал Стеценко.

— Вы предлагаете блеф? — удивился Кузьма.

Я хлопнул его по плечу, как самого догадливого:

— О, да! Я предлагаю блеф!

Великолепный собор Святого Духа был полон праздничной суеты, яркого света, ароматов ладана из кадильниц и мёда от восковых свечей. Сонм священнослужителей в золотых одеждах, строгие иноки, в унисон выводящие торжественные мотивы григорианских песнопений, нарядная публика — в основном женщины и дети из аристократических семей, суровые мардоспаны в парадных пышных мундирах — всё это заставляло сердце трепетать, а ум витать в эмпиреях…

Такое настроение, наверное, было у всех — кроме тройки снайперов со «столярками» на клиросе. Руки преторианцев были тверды, глаз — верен, а убеждения — незыблемы. Если какая-то курва покусится на помазанника Божия — пусть даже и в церкви — то эта курва отправиться в ад. Враг Императора — враг Божий, такая простая логика. На то они и преторианцы!

Но вообще за безопасность Императора я почти не волновался: местные пребывали в состоянии перманентной экзальтации, и револьвер в кармане моего вычищенного и выглаженного хаки был готов к стрельбе. И позиция у меня — самая подходящая. Я выполнял роль шафера и держал над царственной головой своего сюзерена исключительно увесистый золотой венец. Какого рожна они не использовали латунный или медный с позолотой? Эта вычурная корона весила, наверное, больше фунта, и моя рука уже готова была хряпнуть его прямо на августейшую макушку!

Церемония проходила в полном соответствии с церковными традициями, и я с интересом слушал и участвовал — мне самому предстояло нечто подобное, пусть и гораздо менее вычурное. И невеста — Шемаханская царица — казалась существом сказочным, в своем летящем белом платье, фате с вуалью и в серебряных туфельках.

«Черевички!» — вспомнил я и улыбнулся. Размерчик-то был подходящий!

Император, конечно, тоже сиял и обаял всех вокруг своим величием и статью. Местные портные в короткий срок стачали ему что-то вроде лейб-гвардейского мундира, а кто-то из преторианцев поделился нашивками с имперскими гербом и черепом с костями, конечно… Обряд велся на шемаханском языке, но я примерно представлял себе, что сейчас говорит убеленный сединами католикос, обращаясь по очереди к новобрачным:

— Имеешь ли ты, намерение доброе и непринужденное, и твердое желание взять себе в жену деву эту, которую здесь пред собою видишь?

— Имею, честный отче! — гремел голос Императора.

— Имеешь ли ты, намерение доброе и непринужденное, и твердое желание взять себе в мужья юношу этого, которого здесь пред собою видишь?

— Имею, честный отче… — Ясмин явно нервничала намного больше, слова эти звенели колокольчиком и отражались от храмового свода.

Снова звучал грегорианский хор — чуждый имперскому уху, но прекрасный в своей аскетичной торжественности.

— …Возложил Ты на главы их венцы из драгоценных камней, жизни они просили у Тебя и Ты дал им. Ибо дашь им благословение во век века, возвеселишь их радостью пред лицом Твоим!..

Когда мы три раза обходили аналой, я думал, что рука у меня точно отвалиться, и прикидывал, кого мог бы пригласить шафером на свою свадьбу — желательно, какого-нибудь верзилу, очень высокого парня, чтобы ему не пришлось страдать так же, как мне. Императора-то нашего Боженька ростом не обидел!

В общем, при всей важности момента — и в духовном, и в романтическом, и в геополитическом плане, я на самом деле мечтал о том, чтобы молодые поскорее отправились э-э-э-э на консумацию, потому что я здорово волновался за своих подопечных — их там в хвост и в гриву дрессировали преторианцы и местные вояки. Ну и рука затекла тоже.

Наконец, католикос произнес отпуст, и под радостные кличи толпы жених и невеста — а точнее уже муж и жена, Царь и Царица, Император и Императрица вышли на церковное крыльцо. Там народу было еще больше: и снова, в основной массе своей — женщины и дети, совсем немного — немощных старцев и инвалидов… Несмотря на свое бедственное положение, они старались к торжеству надеть на себя чистую одежду, умыться, нарядить детей…

Что в Шемахани, что в Империи обряд венчания супругов являлся одновременно и венчанием на царство для того, кто в монаршьем достоинстве еще не состоял, а потому католикос воздел вверх руки, шествуя перед новобрачными и провозгласил по шемахански, указав затем на Императора:

— АХА ГАЛИС Е-ТХАГАВОРИ!!! СЕ ЦАРЬ ГРЯДЕТ!!!

Тут все точно двинулись умом. Я видел такое коллективное безумие в тот день, когда толпа солдат внесла во дворец Имперfтара, когда я привез его в Аркаим из Варзуги. Это было абсолютное помешательство: слёзы, смех, молитвы. Молодые шли под воздетыми в воздух клинками мардаспанов, на них сыпались горсти риса и лепестки цветов, в воздух взлетали шапки.

Ком подступил к моему горлу, в голову закружилось… Хорошо, что шафер теперь был не нужен. Дальше Император справиться сам, это уж точно. Мы с чопорной придворной дамой, на лице которой не было ни кровиночки, остались на паперти. Аристократы проводили молодых в Царскую башню, где они должны были провести не менее четырех часов наедине, после чего брак считался консумированным. Хорошо хоть, тут не было варварских традиций с вывешиванием простыней за окно…

Дождавшись, пока поток счастливых и ополоумевших людей схлынет, я зашагал к Восточному Бастиону — там располагался наш импровизированный плац, а вместе с ним — штаб командования шемаханским ополчением.

Прежде чем пойти к ополченцам, которых муштровали местные вояки под руководством Стеценки и преторианцев, я поднялся к полковнику Гегарду Торники, который руководил двумя сотнями солдат, дежуривших на стене. Он смотрел в хороший протекторатский бинокль на город и скрипел зубами, и матерился — тихо, одними губами.

Лестница была крутой, ступеньки — высокими, и потому, добравшись до смотровой площадки, я дышал глубоко и часто. И запах терзаемых башибузуками кварталов ударил мне в ноздри, проник в самые легкие, заставил закашляться. Миазмы гари, свежей крови, испражнений и человеческих страданий витали над Шемаханью…

— А-а-а, это вы… — полковник Торники убрал окуляры от глаз и протянул мне оптику. — Неужели они и вправду думали, что будет иначе? Там — что-то около двадцати тысяч этих варваров… Люди всё еще пытаются бежать сюда, в Старый Город, мы держим калитку открытой — но поздно, спасаются лишь единицы… Советники предали царицу, предали свою родину! О, как же я мечтаю перерезать глотку каждому из них… Это они, они виновны — а Джавдет просто стихия, природная сила, бедствие, которое не могло не прийти…

Я взял из его рук бинокль и принялся разглядывать дымящиеся кварталы Шемахани, снующие там и тут фигуры людей в полосатых халатах, трупы на улицах, разбитые витрины, выбитые двери, хлам, мусор, кровь… Сотни и тысячи жертв!

И ничего, ничего нельзя было с этим сделать! Что мы могли?.. Мы могли только сыграть свадьбу и заниматься шагистикой. И делать это со всем рвением, поскольку иного способа спасти хотя бы тех, кто поверил своей царице и укрылся тут, за этими древними стенами, у нас в наличии не имелось.

— Как думаете, скоро они навалятся?

— Я не вижу приготовлений для осады. Им нужны хотя бы тараны и лестницы. И укрытия — парк вдоль стены мы выжгли, ближайшие стрелковые позиции они смогут оборудовать только в жилых кварталах, а это — две тысячи шагов. Кочевники хороши с саблями в конном строю, а стрелки из них так себе, вы наверняка знаете…

Я знал. С башибузуками схлестнуться приходилось — и лучшим средством против них я считал пулемет «Максим». Но тут «Максимов» не было, советники и их холуи утащили с собой большую часть современного вооружения. А потому — нам оставался только блеф.

— А переговоры? — спросил я. — Были переговорщики?

— Присматриваются. Всадники носятся вдоль домов, постреливают в нашу сторону — мы отвечаем. Сбили с седел парочку, остудили их пыл, теперь джавдетовцы знают, что Старый Город готов к обороне. Наверняка пришлют кого-то… Быть бы нам готовыми к этому моменту, да?