Евгений Капба – Бритва Оккама в СССР (страница 8)
Желтый милицейский жигуленок лихо выбив из-под колес гравий и дорожную пыль вырулил на дорогу. Я повертел головой по сторонам, побренчал монетками в кармане и пошел в сторону магазина: если я чего-то понимаю в полешуках, одним мясом с мясом сегодняшний день не ограничится! Помимо мяса с мясом полешуки еще любят алкоголь с алкоголем, это мне совершенно точно известно! Ситуацию осложняло только то, что с алкоголем я в последнее время отношения не поддерживал. Ну, почти.
Глава 5, в которой снова появляется Шкипер
К Петровичу один за другим в калитку стучались местные деды. Они рассаживались в саду, на лавочке и табуретках, и ждали своей очереди, беседуя о том о сём.
Петрович их брил — опасной бритвой, и стриг — устрашающего вида ножницами и механической машинкой. Я сидел в своей комнате перед открытым окном и лупил по клавишам «Москвы», заполняя листы бумаги, проложенные копиркой, кривоватыми буквами машинописного текста. Огромная глиняная кружка с заваренным травяным сбором и блюдечко с печеньем скрашивали писательский труд, а разговоры бреющихся дедов отвлекали от писанины. На самом деле — слушал я их с удовольствием и дивился: они обсуждали преданья старины глубокой как нечто само собой разумеющееся! Для человека, рожденного на исходе двадцатого века байки про пятидесятые или шестидесятые годы казались чем-то невообразимо далёким. А если речь шла про годы НЭПа или там — репрессии тридцатых, то тут и вовсе впору было вспоминать неандертальцев с кроманьонцами.
Конечно, для самих дедов эти рассказы оставались событиями не такой и далекой молодости. Один баял о том, как его — отца четверых детей в 1945 году забрали на три года из семьи на восстановление народного хозяйства, а дети в это время ели «нисчемушные» щи из щавля — то есть, кроме щавля там и не было то ничего. А на десерт — «ягодку» — вареные лесные ягоды, тоже — «нисчемушные». Это где это так нужно было восстанавливать народное хозяйство, где так помощь-то требовалась, что там жили хуже, чем тут?
Другой рассказывал про платную старшую школу, и платное высшее образование аж до 1956 года и раздельное обучение мальчиков и девочек. Вот это было для меня настоящим откровением: при социализме — и платные техникумы и ВУЗы? Но они обсуждали это фоном, как нечто само собой разумеющееся, предметом разговора деды имели приготовление летнего супчика на основе щавля. Стариканы рассуждали, на какой косточке его лучше варить: на говяжей или свиной, и яйца со сметаною добавлять лучше сразу в кастрюлю, или потом — в тарелку. И куда поступит внук старого Гумара — Михась, когда закончит мотаться «по горам, по долам» и решит остепенится. После армии-то ему всякие льготы полагаются! И платить-то теперь не надо! В общем — по всему выходило, что жить стало лучше, жить стало веселее, а что было — то быльем поросло.
— А ты к престольщине потолки-то побелил, Петрович? А то — стыдно! К Тройце с Жирович обещались молодого попа прислать, да у царкве службу ладить! Батько-то Петр строго дал указ — верующим препятствий не чинить! Царкву адчынили вот… Размова идзе — можа и звонницу разрешат нам поставить, м? Мы б сладили…
— Не белил еще, — вздохнул Петрович. — Стыдно, да! Ну, жилец у меня вон есть, парень здоровый — поможет! Он с соображением… А что попа пришлют — так то писями по воде виляно… Петр Мироныч, он, конечно, тоже с соображением, и его батька был шибко боговерующий, говорят, и сына так воспитал, но… Машеров — один, а этих вон — целое татарское иго! Вабищевич один чего стоит! Его-то батька звонницу в двадцать пятом году и поджег, а сынок теперь — в горпоселковом Совете — председателем! Не даст дозвол звонницу ставить… Скажет мол, неча звонить, потому как — ре-ли-ги-о-зна-я попа-гранда!
— Ништа! — загомонили деды. — Съезд будет в августе — там порешают! Машеров силу имеет даже поперек Романова! Да и Романов, мовят, с соображением!
А я диву давался: в городе, конечно, тоже детей тайком крестили, но тут, на селе… Церквей нет, какие взорвали, какие — сожгли, какие под нужды народного хозяйства передали еще до войны, а народ до сих пор престольные праздники наперечет знает, и в соседние деревни в гости ходит, отмечать! Деды эти недаром пришли: сегодня воскресенье, «нядзелька» — на местный манер. Работу тяжкую не работают, стараются время провести с чувством, с толком, с расстановкой. Хоть в церковь возможности сходить и нет. Эти, небось, еще и старый режим помнят? Сколько им там лет-то? Петровичу — семьдесят. Родился, стало быть, в 1910 примерно…
На меня дохнуло могильным холодом ушедших в небытие эпох и я активнее застрочил по клавишам: с далекими эпохами я ничего поделать не мог, а вот будущее… Будущее уже менялось! Перед глазами мелькнул образ старого Белозора оттуда, из альтернативного две тысячи двадцать второго года — поджарого, крепкого старика со страшным шрамом поперек глаза. Что же ждало меня впереди? Что ждало Родину? Этих вот дедов, которые брились и трепались под окнами? Не навредил ли я миру своими действиями, не сделал ли хуже?
Стрекотала печатная машинка, листы складывались тремя стопками: оригинал — на вычитку суровым цензорам, одна копия — мне, еще одна — в кубышку, а то — мало ли? Писалось неплохо: еще бы! С персонажами проблем не было, с приключениями — тоже. Здесь, в этом чудном, прекрасном и страшном мире я встретил таких личностей, что хватит на десятк книг! Той самой ЧВК по сюжету руководил некто Николай Васильевич Лисов, командиром отряда лихих демонов, к которому был прикреплен главный герой бравый военкор Дубровский, являлся бывший полковник ГРУ Стефан Казимиров, действие пока что разворачивалось в Афганистане, оккупированном американскими войсками, а Российская Конфедерация выглядела довольно пугающе: антиутопия как она есть! «Последние времена» же!
—…а я говорю — лешак! — клиент у Петровича сменился, теперь это был высокий и худой как жердь старик, с головой лысой, как бабья коленка. Только на затылке и висках у него оставалась жесткая щетина седых волос. Их-то и покрывал пеной Петрович при помощи помазка. — Не мог сынок Хвёдара утопицца! Толковый был хлопчик, на медаль золотую шел, на байдарках плавал, на току работал каждое лето! На кой хрен ему топицца? Лешака под Ивашковичами мужики видали! Он парня с панталыку сбил!
— Идиёт ты, Никитич. Когда юнаком гулял — молодым идиётом был, щас постарел — старым идиётом стал. Не бывает лешаков! Из-за девки из Букчи они все перевешались, это каждому известно!
— Сам ты — идиёт! Один ошибется, два ошибется — десять не ошибутся! Рыбаки с Рога мне говорили, шо у полигона за Ивашковичами видели: здоровенный як мядзведзь и вочы — красныя! И Блюхер с дамбы видел!
— Блюхер упился до чертиков и помер две недели назад, — сказал Петрович. — Теперь мы вдвоем со сменщиком вместо трех на дамбе работаем. Пошли, Никитич, к нам — на шлюз. Как раз на лешака своего полюбуешься и грошей заробишь. Я десять лет работаю — никакой нечисти не видал! Может если б пил как Блюхер — тоже бы леших видал. Он как за бутылку берется, так не то что лешего — чертей видит! И шарился хрен знает где.
— Отчепись, Петрович, я на свой век наработался… Не веришь мне? Тоня тоже не верила, а потом поверила! — Никитич воздел руку к небесам и потряс пальцем, так что вся простыня, которой он был укрыт с головы до ног, сбилась к шее и волосины посыпались ему за шиворот.
Вот тут я прям напрягся. Тоня? Петрович сердито вернул клиента в исходное положение и продолжил брить его затылок.
— А что — Тоня? — спросил он.
— Так накануне того, как ее Зебра с дружками-то того… Она ж пенсию мне привезла! Меня подагра замучила, я из хаты выйти не мог, так она вот и зашла ко мне… И такая напуганная была, такая напуганная! Лешака видала!
Дальше деды с большой охотой принялись рассказывать друг другу о том, кто, когда и с какой нечистой силой контактировал и какие у этих встреч были последствия. И трепались они с абсолютно серьезными лицами, как будто и сомнений быть не могло: все эти «ведзьмаки», «зюзи», «белые бабы», «анчутки» и «багники» такая же неотъемлемая часть полесской флоры и фауны как, предположим, болотные черепахи или там аисты-буслы.
Два скептика — Петрович и еще один дед, помладше, больше зубоскалили, подтрунивали и намекали на мухоморы, паленую гарэлку и старческие маразмы. Но слова про почтальоншу Антонину крепко засели в моем мозгу. Конечно, ни в каких леших я не верил, но… Но еще и Блюхер какой-то помер! Две недели назад! Не много ли смертей для отдельно взятого участка сельской местности на ограниченном временном отрезке?
Одну, благо, удалось предотвратить — почтальонша в больничке в себя приходит. Но четыре юноши и один Блюхер? Я готов был дать голову на отсечение: Герилович отправил меня сюда именно за этим! Но почему меня? В конце концов, тут ведь был Соломин, да и вообще — тот же Михась Гумар, отпусти его высокое начальство «на деревню к дедушке» наверняка смог бы что-то разнюхать и расследовать лучше меня. Он ведь был местный! Или именно в этом и было дело?
Казимир Стефанович говорил что-то о взгляде со стороны, но звучало это как-то несерьезно. Конечно, меня снова играли в темную, и, наверное, проверяли какие-то сомнительные ячейки своей спецслужбистской сети, протянув наживку с информацией о придурочном Белозоре, который невесть с чего выбрал для творческого отпуска именно Талицу мимо кажого любопытного носа, но…