Евгений Иоников – Сайчик. Минское антифашистское подполье в рассказах его участников (страница 2)

Позже немцы начали практиковать прописку паспортов – на документах нужно было проставлять штамп городской управы, потом второй штамп – для прописки по адресу места жительства17.

После этого Василий Сайчик некоторое время жил безо всяких документов, в город не ходил, а если и появлялся там, то избегал центральных улиц. Скоро без документов жить стало невозможно.

В начале декабря он познакомился с девушкой, которая работала в паспортном столе; она достала ему настоящий паспорт: «я пошел 15 декабря и сейчас же получил паспорт, правда, с красной полосой» (временный, действительный до шести месяцев).

В бараке вместе с Сайчиком жили еще трое беженцев постоянно, а еще двое были «приходящими» – появлялись и опять уходили. … На первых порах он занимался сапожничеством – ему приносили в починку обувь больные и немцы. После приобретения паспорта Василий Сайчик устроился работать сторожем в авторемонтную мастерскую.18

***

В середине августа он завел несколько знакомств. Фельдшер Лаптев из клинического городка свел его с Терентием Кудиновым, майором из разгромленной в приграничном сражении 208-й механизированной дивизии РККА. Несколько дней спустя Кудинов познакомил его со скрывавшемся в городе командиром этой дивизии полковником Владимиром Ничипоровичем19.

Ничипорович дал ему адрес на окраине города. Там в деревянном доме на Комаровке проживал Степан Омельянюк с семьей. Так, по протекции полковника Ничипоровича Василий Иванович Сайчик вошел в круг общения так называемой Комаровской подпольной группы – одной из первых в Минске.

Правда, собственное его положение в подполье на первых порах было довольно скромным. Он не занимал руководящей должности ни в созданном поздней осенью 1941 года партийном комитете (после роспуска КПЗБ Сайчик не состоял в партии) ни в Военном совете партизанского движения (ВСПД) – он не был военным. Тем не менее, в многочисленных рассказах и воспоминаниях о тех временах он оставлял за собой роль этакого закулисного наставника минского патриотического движения. «Когда зашла речь о создании организации, я, как бывший подпольщик Западной Белоруссии, мог дать некоторые советы. Я предложил… организовать городской подпольный комитет»20, – так, в частности, уже после войны рассказывал он о своем влиянии среди городских подпольщиков.

На самом же деле до первого, мартовского разгрома минского подполья Сайчик если и участвовал в заседаниях партийного комитета, то только по приглашению руководства, при обсуждении дел, к которым имел то или иное отношение. Он и сам упоминает лишь о двух совещаниях, на которых ему было предоставлено слово. 6 декабря 1941 года стоял вопрос о средствах и формах коммуникации между руководством комитета и рядовыми подпольщиками. «… если кому нужно „Славку“ (Казинца) из Военного совета (?), то его нужно искать неделю, – обозначил Василий Сайчик в своем выступлении очевидную, вероятно, в тех условиях проблему и предложил свой способ ее решения. – Нам нужно город разбить на районы, а районы на отдельные секции, чтобы человека, когда он нужен, можно было найти»21. Члены партийного комитета, однако, не согласились с его советами и вплоть до лета 1942 года подпольные группы напрямую подчинялись партийному комитету.

Месяц спустя, 6 января 1942 года проходило еще одно совещание подпольного комитета с его участием. На этот раз Сайчика вызвали на конспиративную квартиру в связи с возникшими в его отношении подозрениями. Участвовавший в заседании представитель партизан из отряда полковника Ничипоровича выразил ему недоверие. Собравшиеся стали говорить, что он западный, из бывшей Польши. Василий Иванович, однако, имел твердый характер, умел быть решительным и отличался резким способом ведения дискуссии. «У меня спросили фамилию, имя и адрес (все меня звали „Батька“). Я сказал, что [вот] я им налицо, работа, мною сделанная, известна, а имени, фамилии и адреса у меня для вас нет»22, – подводил он итог установивших (м) ся у него взаимоотношений с руководством подполья.

ПРИМЕЧАНИЕ: Среди подпольщиков Сайчик был известен под несколькими именами: в районе немецкого кладбища имел кличку «Василий Иванович», в Серебрянке – «Дед», (у него была большая борода), в остальной части города его звали «Батька» (НАРБ, Ф. 4п, оп. 33а, Д 659, Л. 84)

Его работа в подполье в этот период носила, если можно так сказать, прикладной характер, в том числе, он участвовал в снабжении немногочисленных еще партизан медикаментами и оружием. Однажды едва не произошла катастрофа. В январе или феврале 1942 года он принимал участие в вывозе из Минска большой партии оружия. «… на площади, где сейчас стоит памятник Сталину, поломались сани. Хлопцы испугались, распрягли лошадей и ушли. Сани остались на площади. На следующий день [мы] взяли новые сани, поломанные поставили на них и увезли с площади. Немцы не обратили внимания на простоявшие всю ночь сани», – так описывал Василий Иванович произошедшее уже в 1958 году, выступая на заседании комиссии ЦК КПБ по минскому подполью.23

Как-то его сфотографировал немецкий офицер. Это было числа 16 или 17 марта.

Они с Жаном (Иван Кабушкин) везли радиоприемник в одну из деревень. Жан шел впереди, а Сайчик вез приемник в санях. «Лошаденка была худая, сивая. У меня большая борода. Шел по дороге немецкий офицер-кавалерист. Он меня задержал на переезде у Червенского базара. Я думал, что хочет, чтобы мы его подвезли. А он сфотографировал. Жан, думая, что он меня задержал, хотел его сшибить, но тот меня сфотографировал. Взял под козырек и ушел.»24

***

До мартовских арестов 1942 года находившихся на нелегальном положении участников подполья документами снабжало руководство Военного совета. Работавшие в заявочном бюро городской управы Минска Валентина Соловьянчик и Лидия Драгун похищали из этого учреждения и передавали Рогову и Антохину (руководитель ВСПД и его помощник соответственно) бланки паспортов, различного рода пропусков и справок в довольно большом количестве.

ПРИМЕЧАНИЕ: Некоторые источники утверждают, что заявочное бюро существовало не при Минской городской управе (орган так называемого местного самоуправления), а являлось структурным подразделением городского комиссариата – органа управления немецкой оккупационной власти. В частности, об этом писала Вера Давыдова в докладной записке заместителю директора Института истории партии при ЦК КПБ Сергею Почанину по поводу признания семьи Драгун участниками подполья (Материалы о взятии на дополнительный учет как участника Минского партийного подполья Драгун-Пастревич Лидии Даниловны – НАРБ, Ф. 1346, Оп.1, Д. 147, Л. 1). Это, вероятно, ошибочное утверждение, поскольку сама Лидия Драгун о своей должности и месте работы говорила так: «В августе-сентябре 1941 г., работая в заявочном бюро городской управы в должности зав. делопроизводством…» (Протокол допроса Драгун- Пастревич Лидии Даниловны от 6 ноября 1944 г. НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 106, Л. 4)

Валентина Соловьянчик вспоминала, что в разгар событий (осень 1941 года) она выносила по 5 – 6 бланков важных документов ежедневно, а однажды, вскрыв сейф, они с Лидией Драгун за раз похитили две пачки чистых бланков паспортов и аусвайсов по 50 штук в каждой25. При этом есть основания полагать, что городскому подполью документы доставались по остаточному принципу, Военный совет в первую очередь обеспечивал паспортами и пропусками скрывавшихся в Минске командиров РККА. Дело дошло до того, что многие подпольщики стали подозревать руководителя ВСПД Ивана Рогова в спекуляции паспортами, полагая, что тот продавал их в гетто по 50 рублей золотом за бланк26.

Пошли споры из-за паспортов. Сайчик предлагал изъять обеспечение подпольщиков документами из ведения Военного совета: «Какое право имеет Военный совет вмешиваться в дела комитета? Ему этого права никто не дал», – сетовал он на собеседовании в БШПД в декабре 1942 года.27 И далее: «Я доказывал, что Военный совет никак не имеет права содержать паспортный стол, так как комитет должен делать свое дело, а Военный совет – свое и не соприкасаться с нами в городе. Они могут получать свою информацию, разрабатывать свои планы, а от нас требовать документы, людей…», – так сформулировал он имеющееся противоречие в упомянутой выше беседе с начальником Белорусского штаба партизанского движения Петром Калининым. Члены подпольного комитета, однако, с ним не согласились и вскоре после этого, по словам Сайчика, «стали его обходить»28.

Между тем, обстановка в городе в начале весны 1942 года кардинально изменилась. В 20-х числах марта в Минске были проведены обширные аресты среди членов Военного совета, в результате чего эта организация прекратила свое существование (подробнее о ее организации, деятельности и разгроме читайте в очерке «ВСПД. Рогов, Антохин и Белов»). В ходе разгрома ВСПД серьезно пострадало и городское подполье – в апреле аресты продолжились уже среди групп, поддерживавших связь с партийным комитетом. Всего той весной немцы арестовали более четырехсот человек, 212 из них были казнены29. Городской подпольный комитет понес при этом весьма серьезные потери. 7 мая был повешен Исай Казинец, Степан Заяц и Георгий Семенов были расстреляны30. (В отношении Семенова сообщавший об этом Алексей Котиков был не вполне уверен – в протоколе допроса он делает оговорку о том, что судьба «Жоржа» (подпольная кличка Семенова) ему неизвестна, «… были слухи, что он расстрелян»31). Чуть раньше, в апреле, на улицах Минска погибли Василий Жудро и Иван Рогов.