Евгений Ильичёв – Егерь (страница 45)
— Что? — не поняла Мария. — Какие звери? Медведи?
— Нет. Много страшнее и много живучее. Огромные, вонючие, рычащие твари с огромными елдами.
— Чего-чего? — переспросил у Грижи Репей. — Ты пьяный, или контузило?
Я не понял значения слова «елда», но видел, как сильно покраснела Мария после слов Грижи. Очевидно, тот не был ни пьян, ни ранен. Он свистнул кому-то на крепостной стене, и уже через минуту перед нами стояли трое ободранных и грязных сотрапезников, только вернувшихся из Пустоши. Они слово в слово повторили слова Грижи и украсили его, как оказалось, довольно мягкое описание чудищ своими мужицкими эпитетами. Мария смотрела на них так, словно на нее ведро помоев вылили.
— И что эти звери с нами сделают, стесняюсь спросить? — уточнила она. — Забьют своими приборами насмерть?
— Да вы не поняли! — попытался конкретизировать один из лазутчиков. — Эти твари страшно рычат, весят как несколько медведей разом, а видели бы вы их следы! В земле после них траншеи остаются! Ползают они на брюхе, а «причиндалы» у них размером по пять аршин.
— Ага-ага, — подтвердил второй, — еще глазищами своими так зыркают, что ослепнуть можно!
— А елды эти у них прямо во лбу торчат! — закончил описание третий.
Я взглянул на Марию. В ее глазах вместо сомнения и смущения начал появляться страх. Лицо, еще секунду назад пунцово-красное, превратилось в мертвенно-бледное.
— И сколько там этих чудищ? — осторожно поинтересовалась она.
— Да тьма! — ответил первый разведчик. — Мы штук двадцать насчитали. И они все прибывали и прибывали. Эти твари легко деревья вековые под себя подминают! Нас засекли, сожрать хотели, пришлось бежать обратно.
— Понятно, — коротко кивнула Мария и отпустила разведчиков. — Выдать им по целому пайку!
— Добро, — ответил Грижа и отдал распоряжение.
— Давай, Грижа, веди нас скорее вниз. Времени в обрез! — поторопила сотрапезника Мария.
Без лишних вопросов Грижа проводил нас в бункер, велел стражникам отворить тяжелую дверь и поинтересовался:
— Я еще нужен?
— Нет, — уверенно ответила Мария. — Иди, поднимай гарнизон. Боевая тревога!
Грижа ушел, а Саша Репей вопросительно посмотрел на Марию:
— Ты серьезно? Звери с огромным хе… эмм, ну ты поняла. И ты поверила?
— Да танки это, Саша. Танки! — простонала девушка, открывая гермодверь в бункер. — У Боровского откуда-то танки взялись. Большой калибр — огромные пушки. Торчат из головы. Оставляют после себя траншеи, рычат грозно, воняют и слепят фарами. Будь ты сотрапезником необразованным и увидь впервые танк, что бы ты подумал?
— Приехали, — только и сказал Репей.
— Давай бегом к тому люку. Может, до начала атаки успеем что выяснить.
Глава 28
Секреты бункера
До люка добрались за считанные секунды. Прежде чем надеть на голову шлем от скафандра, Репей помог Марии с крышкой. Круглая рукоять со скрежетом провернулась, и, поднатужившись, мы втроем еле подняли тяжеленный люк.
Как и говорил Грижа, все пространство шахты под крышкой было затоплено. Репей начал натягивать на себя шлем скафандра, пока Мария тянулась к черной глади воды. Вдруг истошный крик девушки звонким эхом разнесся по убежищу. Она резко отдернула руку и повалилась на пол, держась за обожженную кисть здоровой рукой. Репей мгновенно отбросил свой шлем и подбежал к Марии:
— Что случилось? — не понимая, что произошло, спросил Саша. — Вода настолько горячая?
— Холодная, — сквозь зубы простонала Мария.
Недоумевающий Репей перевел взгляд на люк, затем вновь на руку Марии и сделал странный жест. Он наклонился к ее руке, осторожно понюхал ее, а затем, лизнув ее палец, с отвращением сплюнул.
— Это не вода, — сказал пилот. — Какой-то раствор.
— Слава богу, что не кислота, — прошипела Мария.
— Ты тоже молодец. Как маленькая, ей богу! — сказал пилот, доставая из сумки Марии аптечку и перебинтовывая ей руку. — Учили же не совать пальцы, куда попало.
Я, кстати, давно приметил, что Репей в зависимости от ситуации называл Марию то на «вы», то на «ты». Эту особенность обращения егерей я узнал от самой Марии в первые дни своего обучения, но разницы не понимал. А сейчас начал осознавать — Саше нравилась Мария, и во время экстремальных ситуаций он просто подсознательно считал ее равной себе и не видел в ней начальницу.
— Снимай скафандр, — скомандовала Мария. — Я сама полезу.
Репей наклонился над люком и окунул туда свою руку в перчатке. Вытащив ее, посмотрел на маленький монитор.
— Да там всего-то минус шестьдесят. Это точно не вода.
— Я не могу тебя просить… — начала было пререкаться девушка, но Репей быстро ее осадил:
— Куда ты полезешь-то со своей рукой? И потом, мне в твоем костюме прикажешь ходить? Или в трусах остаться?
Мария немного поколебалась, но все же сдалась.
— Там, внизу, связи не будет. Не рискуй. Если наткнешься на какое препятствие — не геройствуй. Ты мне живой нужен.
— Есть не геройствовать, товарищ майор. Вы пока тут побудьте, я мигом.
С этими словами Репей быстро натянул свой шлем и, пока Мария не опомнилась от шока, включил налобный фонарь и сделал шаг в люк. Минуты две-три мы видели, как из-под воды (или что это там было) поднимались на поверхность мелкие пузыри, освещаемые фонарем на скафандре Саши, а затем водная гладь стала абсолютно спокойной и черной.
— По ощущениям, метров десять до дна, — прикинула Мария. — И угораздило же нас в такую западню вляпаться.
— Больно? — спросил я Марию, глядя на ее перебинтованную кисть.
— Терпимо. В автодоке подлечусь, не переживай, малыш. Все будет хорошо.
Прошло десять минут, хотя по ощущениям — гораздо больше. Все это время Мария неподвижно сидела возле люка, подобрав под себя ноги, и смотрела на свой хронометр. В тусклом освещении коридора ее силуэт показался мне таким одиноким, что я невольно подошел к девушке, примостился рядом и прижался к ней всем телом. Мария обняла меня за плечи, и мы стали ждать дальше. Тренькнул хронометр, прошло еще десять минут. Мария начала волноваться. Я понял это по тому, что она стала покачиваться взад-вперед. Внезапно она остановила свое мерное покачивание и заговорила:
— А ты, кстати, знаешь, что это за симптом такой, когда человек раскачивается вперед-назад?
— Это рефлекс такой. Рефлекс новорожденного. Когда маленькие детишки плачут, матери их качают. Убаюкивают, как у нас говорят. Человек будущего даже люльки специальные придумал, которые сами раскачиваются. Для особо беспокойных детей. Ну, знаешь, колики там у них или просто что-то тревожит малыша. Положишь его в эту люлечку, а она ему песенки поет и убаюкивает.
— Ясно, — не сводя взгляда с неподвижной воды, сказал я.
— А еще бывает так, что дети растут в приютах, — вдруг перевела разговор в другое русло Мария. — Представляешь? Бывает так, что родители отказываются от своих детей. Даже в моем мире такое было. Так вот, эти дети, лишенные тепла родительских рук, как только начинают сидеть самостоятельно, в минуты, когда им плохо, или больно, или просто страшно — сами себя убаюкивают. Сидит такой ребеночек, годик от роду, один в кроватке, и раскачивается вперед-назад. Сам себя убаюкивает, успокаивает. Представляешь, какой это сильный инстинкт, если никто этому не учит, а он есть?
Я грустно посмотрел на Марию.
— А меня кормилица укачивала?
Девушка посмотрела на меня и твердо ответила:
— Ты добрый. Уверена, ты знал ласку матери.
— А те дети, которые сами… Они злые?
Мария посмотрела на меня пристально и ответила:
— Не думаю. Злыми не рождаются. Злыми становятся. Если, кроме зла, человек в жизни ничего не видел, то и вырастет он, скорее всего, злым.
— А если человек видит только хорошее?
— Тоже ничего путного не выйдет, думаю.
— Почему? Хорошее ведь хорошо, — удивился я.
— Думаю, чтобы человек вырос хорошим, он должен видеть справедливость. Добро должен видеть. И зло. Зло тоже должен видеть.
— Зачем видеть зло?
— Чтобы уметь отличать его от добра и поступать по справедливости.
— А ты видела много зла?
Мария надолго замолчала, но потом все же ответила: