Евгений Ильичев – Ворожей Горин – Зов крови (страница 15)

— А что треба? — в тон девушке (да-да, именно девушке, никак у меня язык не поворачивался эту красотку старухой называть) ответил я.

— Ты теперь, Григорий, другого роду-племени будешь.

— Эмм, это какого такого роду я теперь буду? Мужского я роду, могу вам со стопроцентной уверенностью это заявить. А был бы чуть хуже воспитан, то и показал бы, уж не сомневайтесь. Вы, как я погляжу, не особо и стесняетесь таких вещей.

Семенова лишь хмыкнула.

— Это, кстати, вопрос большой.

— Что именно?

— Что ты мужик стопудовый.

— Да никто, вроде как, не сомневался до сих пор, — чуть обиженно ответил я.

— Я бы на твоем месте сильно голову не забивала. Но вот тебе совет — прими свое естество, как есть. Ты, в отличие от других мужиков, этот мир почем зря коптящих, больше женского начала в себе носишь.

— Вы о хромосомах говорите?

— Не знаю, как у вас там по-ученому, да только не смог бы ты мой дар перенять, коль был бы на все сто процентов мужик!

— Звездец, — только и смог я выдавить, — приехали. Это что же у меня в башке такое творится, что всякая западная ЛГБТ-повесточка в бреду всплывает?

— Ничего, — явно не понимая, о чем я бормочу, ответила Семенова. — Может, и хорошо это. Может, еще и свыкнешься…

— С чем? — уточнил я. — С тем, что во мне мало мужского или много бабьего?

— С силой моей, бревно ты тупое, — выдохнула Семенова.

— Простите? — не понял я ее и тут же запротестовал. — Никакой силы мне от вас не нужно, уж увольте.

— За что прощенья просишь? Это мне у тебя прощенья просить надобно было, что я, кстати, и сделала. А ты, дурак, простил. Али не помнишь? Теперь уж не обессудь.

Я вспомнил тот странный разговор у трупа Семеновой. Точно, она до меня еще тогда с каким-то прощением докапывалась.

— Ну да, коли не причудился мне тогда наш разговор, припоминаю. Простил я вас за что-то.

— О том и речь — простил ты меня, стало быть, позволил мне тебе дары передать. В нави ничего просто так не происходит. В нави никого просто так простить или проклясть не получится, всегда последствия будут. И имени своего ни на погостах, ни в нави называть никому нельзя. А ты и заговорить со мной решил, и простить. Ну, а коли простил, тогда какие ко мне претензии?

— Никаких, — пожал я плечами. — Вы прощения испросили, даже настаивали на нем, я и простил. Что мне, трудно, что ли? Откуда я знать должен был все эти ваши премудрости?

— Эх-хе-хех… — выдохнула Семенова и посмотрела на меня глазами, полными скорби. — Как же жалко-то тебя, дурака. Да только выбора у меня не было. Уморили, сволочи.

— Кто уморил? Вы разве не от старости… того? — я, как мог, изобразил мимикой ее смерть — руки к горлу приставил, высунул язык, глаза выпучил. Расспросы о прощении решил на потом отложить — эта дискуссия сулила нам с Семеновой ссору, поскольку начало доходить до меня, что обманула она меня тогда.

— Ой, идиот… — закатила глаза к потолку женщина. — Кто ж в таких-то летах по собственной воле на тризну ложится?

— В каких это «таких» летах? Вам же сто лет в обед было, если не ошибаюсь. Буквально.

— Так и я про что! Всего-то сто лет! Моя матушка, дай Род ей покоя, до семи сотен дожила. И еще бы столько прожила, коли б не война…

Тут, кстати, еще большой вопрос, какую именно она войну имеет в виду… Уж не 1812 года ли?..

— А ее мать, бабка моя, стало быть, и того больше мир подлунный коптила. Это я уж молчу о наших прародительницах. Они-то Русь еще до крещения помнили.

— Долгожители, стало быть… — скептически протянул я.

Как же, Русь они помнили до крещения. Еще древлян с полянами приплети сюда.

— Никак, ёрничаешь, стервец! — этот странный деревенский говор с просторечиями очень сильно контрастировал с обликом моей галлюцинации.

— Ни в коем разе, Варвара Петровна. Радуюсь за ваших родственников. Как вы изволили выразиться — дай Род им счастья?

— Покоя, — поправила Семенова и вперилась в меня своими колкими глазками.

— Вот-вот, дай Род им покоя, — повторил я, ничуть не изменив саркастического тона, и решил перевести этот странный разговор в более практичное русло. — Вы, Варвара Петровна, лучше бы к сути дела переходили. А то, не ровен час, мне сеструха бригаду психиатрическую вызовет. Увезут меня в далекие дали, куда ни вам, ни вашим пращурам дороги нет, да накачают там галоперидолом по самое не балуй. И тогда я не то что ваше, я собственное имя забуду. Вы какими судьбами по мою душу явились-то?

— И то верно подметил, — как-то легко согласилась женщина-призрак и тут же встала передо мной во весь свой рост и во всей своей, так сказать, первозданной красе, чем вновь заставила мое естество напрячься, а физиономию покраснеть.

— Значит так, Григорий, — начала вещать она пафосным тоном, разведя руки в стороны и даже чуть приподнявшись над полом, — внимай, не перебивая! Отвечаю на твой вопрос единожды, а после говорю лишь важную информацию, без которой тебе на этом свете жить останется всего ничего.

— А с ней?

Семенова опять сбилась с пафосного настроя. Опустила на меня взгляд и, скрестив руки на груди, тихо спросила:

— Ты и впрямь дурачок юродивый али притворяешься? С чем «с ней»?

— А с информацией я долго протяну? — довольно нагло поинтересовался я, ни капли не веря в то, что происходит. Точнее, в то, что со мной беда приключилась и завтра с утра я к психиатру схожу за советом, я уже понял. Не верил я в то, что все это взаправду со мной творится.

— Это уже как пойдет. Смотря как ты, идиот безмозглый, этой информацией воспользуешься.

— А если…

— БДИ, ВНЕМЛИ И НЕ ПЕРЕБИВАЙ! — взревела старуха, стремительно взлетев под самый потолок и почернев лицом. На кухне сразу же потускнели все лампочки, стало вдруг холодно, как в склепе.

А еще мне стало страшно. Нет, действительно страшно. Прямо на чистых щах вам говорю — жути старуха (а сейчас она выглядела именно так, как и должно выглядеть столетней покойнице) нагнала на меня изрядно. Но испугался я не столько ее вида и спецэффектов, сколько другого понятия. Императивные галлюцинации (то есть те, которые не просто являются, а еще и повелевают тебе что-то сделать) — это уже приговор. Если с обычными видениями еще худо-бедно можно как-то смириться, то с теми, которые тебя что-то делать заставляют, уже ничего не поделаешь. С ними ты становишься опасен для общества. Такие галлюцинации и до смертоубийства довести могут, и до прочих общественно опасных поступков.

Была у меня одна пациентка, которая шмеля в глазу видела.

— Сидит, — говорила, — гад, и язык мне показывает.

Бабушку эту мы быстренько с неврологами на предмет инсульта покрутили, не нашли ничего, да и отправили ее в плановом порядке к психиатру. То галлюцинация простая была. А другой случай был у меня еще в колледже, там МЧСник один белку словил, делирий алкогольный по-научному. Так с ним бог говорил и приказы раздавал. Вот мы с ним тогда намучились, доложу я вам! Этот хилый с виду мужичок пытался тогда моего одногруппника поцеловать, такой вот странный отдал ему бог приказ. Сначала просто предложил, но, получив четкий отказ, начал обнимать и липнуть. А после полез в атаку, да так настырно, что мой одногруппник даже готов был сдаться. Как сейчас помню, МЧСник Алика душит, тот кряхтит, а вырваться не может.

— В щечку, только в щечку! — кричит Алик, а я тем временем пополам складываюсь от смеха, настолько комичной в моменте была ситуация.

После мы, конечно, того МЧСника скрутили. Я, Альберт, два санитара и две медсестры крепкой комплекции. На всю жизнь запомнил, насколько опасными бывают пациенты с императивными галлюцинациями.

«Ну, вот и все, Горин, довели тебя до цугундера бабы, стрессы и медицинский институт», — подумал я и уселся смирно на стуле, руки на колени положив.

— Бдю и внемлю, матушка… — тихо проблеял я, глядя на свою незваную гостью снизу вверх.

— То-то же, — старуха плавно опустилась на пол, постепенно приобретая нормальный вид, если таковым можно назвать то порно, которое я вновь сейчас наблюдал. — Вот что за народ вы такой, люди?

— А вы что, не люди? — опять перебил я Семенову, и тут же был одарен ее ледяным взглядом. Дабы вновь не вызвать ее гнева, я сделал картинный жест — мол, застегиваю рот на замок и ключик выбрасываю за спину.

— Значит, так, — деловито начала давать свои ЦУ Семенова. — Тебя в первую очередь должен был посетить другой вопрос, а именно, почему я тут, а не за кромкой.

Я снова начал было рот свой открывать, но старуха что-то сделала, как-то криво на меня посмотрела, и я не смог промолвить ни слова. Ощущение довольно мерзкое, словно язык к нёбу присох, а губы между собой склеились. Хочу открыть рот, а не могу.

— Внимай, я сказала, — ледяным тоном повторила она, и я сдался. А что еще можно в таком случае предпринять? Разве что в окошко сигануть, да не готов я еще к такому исходу. Сам молод еще, да и сестра у меня идиотка умалишенная, куда ж она без меня-то?

— За кромку меня не пускают, пока я до конца должок свой не отдам. Силу я тебе свою передала. Как уж ты умудрился ее переварить и не помереть при этом, я не знаю. Только теперь меня из-за этого туда не пускают.

— У-а? — промычал я, не в силах сдержать свой словарный понос. Семенова опять посмотрела на потолок, словно он был не краской побелен, а расписан самим Микеланджело.

— За кромку, — пояснила женщина, — в чистилище, если по-вашему. Там я должна буду за грехи свои ответить, а их у меня тьма-тьмущая, как ты уже догадался. — Я лишь плечами пожал — откуда мне знать, сколько там грехов у старухи Семеновой за душой накопилось. — Так вот, чистилища я не боюсь, — продолжила призрак, — поскольку все мои грехи ты на себя уже взял, приняв от меня дар посмертный. Что за дар? А силу мою — мою и всего рода моего. С этим разобрались.