Евгений Гуляковский – Искатель. 1980. Выпуск №6 (страница 7)

— Да, да, — подтвердил возбужденный Циммерман. — Мы однокашники. Столько лет учебы… Хельмут… я рад, очень рад, что вы уже полковник рейха! Поверьте, я горжусь вами!

А вот я… у меня… Мне дьявольски не повезло. Эх, да что об этом говорить…

— Идемте, Рюдель, — тихо позвал подполковника Грюидлер. — Пусть поговорят…

Они вышли из кабинета и прошли в канцелярию.

Рюделю вдруг стало жарко. Только теперь он понял, что оберштурмбаннфюрер преднамеренно устроил встречу однокашников. Что стало бы с ним, Рюделем, если бы Краузе не признал Циммермана?..

Неожиданная встреча с полковником Краузе насторожила Циммермана. Оказывается, ему все еще устраивают хитроумные проверки… Мысленно Генрих проанализировал свое поведение в Шварцвальде: кажется, нигде не допустил промашки. С командиром охраны унтершарфюрером Кампсом Циммерман нашел общий язык… А вот с начальником концлагеря надо бы познакомиться поближе… Он решил не откладывать этого и в тот же день отправился к Баремдикеру.

— Я, герр оберштурмфюрер, честно признаться, все как-то не решался к вам зайти. А вот побывал в гостях у моего друга полковника Краузе…

— Почему вы не решались зайти? — перебил его начальник концлагеря.

— Это же ясно, герр оберштурмфюрер: кто вы, а кто я? Если бы вы знали, как много я потерял, живя в большевистской России. Я так мечтал уехать на свою родину и вот наконец здесь и горжусь, что имею честь беседовать с вами.

— Беседовать? — усмехнулся Баремдикер. — Вы можете и выпить со мной… Правда, — замялся начальник концлагеря, — у меня вышли все запасы. Но что-нибудь придумаем. Заходите вечерком, ладно?

— Польщен, герр оберштурмфюрер, — улыбнулся Циммерман.

— Если разрешите, я прихвачу кое-что с собой… После работы Циммерман пришел к начальнику концлагеря. Тот встретил его как старого друга. Увидев коньяк, который принес Генрих, он воскликнул:

— О, да вы волшебник, обер-лейтенант! — Глаза Баремдикера загорелись зеленым огоньком, он жадно рассматривал бутылки коньяка и прочую снедь. — Это же целое богатство в наше время!

— Это все Краузе, — сказал Генрих. — Мы ведь с ним друзья с ранних лет, и если бы не отец, из-за которого я попал в Россию…

Пили коньяк весь вечер.

— У английского премьера губа не дура, — заключил Баремдикер. — Каждый день, шельма, лакает такой божественный напиток…

Последовала резкая фраза на английском языке. Потом еще и еще. Очевидно, оберштурмфюрер кого-то ругал. Он привалился к столу, опрокинул, разбил рюмку.

— Ничего, ничего, — поторопился успокоить его Генрих. — В России говорят: это к счастью.

Баремдикер расслабленно откинулся на спинку стула.

— В России, может быть. А у нас… у нас, в великой Германии — нет. В Англии тоже. — Он наклонился к Циммерману, доверительно заговорил:

— Мой папочка, барон Карл Тирфельдшейн, спрятал меня в лондонском тумане. От глаз людских… Как незаконнорожденного. Заставил окончить английский колледж. Чтобы сделать дипломатом. А я терпеть этого не могу. Мундир эсэсовца мне дороже черных фраков и накрахмаленных сорочек с бабочкой у шеи. Я бы давно уже был штурмбаннфюрером, если бы не папина глупая затея с дипломатией.

— И будете. Я уверен. Очень скоро будете, — горячо заверил Генрих.

— Вы мне нравитесь, Циммерман! В вас что-то есть. Еще по одной ради такого случая…

Генрих опрокинул рюмку.

— Браво! — зааплодировал Баремдикер.

Веселье закончилось в полночь, когда пьяный оберштурмфюрер уснул за столом.

Незаконнорожденный сын барона Карла фон Тирфельдштейна оберштурмфюрер СС Герман Баремдикер был отменным карьеристом. Он лез из кожи вон, чтобы угодить своему начальнику оберштурмбаннфюреру Грюндлеру, открыто заискивая перед ним. Баремдикер ненавидел Грюндлера как человека и в то же время преклонялся перед ним как перед родственником великого арийца третьего рейха начальника РСХА обергруппенфюрера Кальтенбруннера. Он понимал: от Грюндлера во многом зависит его карьера. Попытался сблизиться с ним, но оберштурмбаннфюрер дал понять, что между ними слишком большое расстояние.

Баремдикер был не из тех, кто мог терпеливо годами ждать милости от высокого начальства. Он добивался своего с помощью отца, имевшего большие связи в Берлине. Барон не поскупился ради единственного сына, и друзья заверили его, что присвоение очередного звания гауптштурмфюрера СС для Германа можно считать решенным вопросом.

«Теперь мне понадобятся большие деньги», — решил Баремдикер. И начал урезать и без того ничтожные пайки узников концлагеря. Заключенных кормили одной бурдой, отчего те едва передвигали ноги. Несколько лучшим было питание в лагере № 2, обитателей которого по указанию Грюндлера к началу июля надлежало довести до средней упитанности. Экономил Баремдикер и на славянских рабочих, отпуская им негодные продукты. По-настоящему же разбогатеть Герман мечтал лишь от женитьбы. Барон давно уже подыскивал ему невесту, приданого которой хватило бы на беззаботную жизнь.

У начальника концлагеря и Генриха Циммермана сложились особые отношения. Баремдикер несколько раз проверял верность своего нового приятеля, как бы случайно сообщая при разговоре любопытные сведения о начальниках и строящемся объекте. Циммерман был словно немым: ни единым словом он никому не обмолвился об услышанном. Скоро они перешли на «ты». Герман одному Генриху мог открыть свою душу, за бутылкой вина посетовать на жизнь, поделиться мечтами о будущем. Как никто другой, часами выслушивал его терпеливый Циммерман. И если Баремдикер иногда перебирал лишнего, то он вел его домой и укладывал в постель. Именно такой друг, который мог быть и слугой, требовался Баремдикеру.

Григорьев начал свой доклад генералу с сообщения о сыне профессора Шмидта капитане Альберте. Удалось выяснить, что он находился в деревне Сосновичи под Борисовом, где строился дом отдыха для гитлеровских летчиков. Деревня располагалась в районе действия партизанского отряда «Авангард», возглавляемого Ефимчуком. Ему уже было поручено доставить на Большую землю живым и невредимым сына профессора Шмидта.

— А как у нас с посылкой связного в Шварцвальд? — спросил генерал.

— Пока нет нужной кандидатуры. Может быть, мне поехать? — предложил Григорьев.

— Нецелесообразно, — резко ответил генерал. — Туда надо перебросить опытного ветеринара. Ускорьте это дело.

Прежде чем окончательно решить, кого послать в Шварцвальд, Григорьев решил еще раз поговорить с Рихардом Форрейтолом. В своем рассказе Рихард упомянул имя управляющего имением баронессы хромоногого Отто Фехнера, Будто до войны он жил в Берлине, работал на заводе кузнецом.

Григорьева заинтересовала личность Фехнера. По наведенным справкам он выяснил, что Отто Фехнер летом 1931 года проходил практику на Сталинградском тракторном заводе. У него было много друзей среди советских рабочих, но особенно подружился он с кузнецом Федором Ладушкиным, у которого часто бывал дома. Выяснилось также, что Ладушкин в молодости был зоотехником, и это обстоятельство особенно привлекло к нему внимание Григорьева.

Проверив все, как надо, и окончательно убедившись, что Ладушкин самая подходящая кандидатура, его призвали на военную службу и привезли к Григорьеву. От двухметрового бородача веяло силой, уверенностью. С первого дня войны он рвался добровольцем на фронт, но дирекция держала его на заводе. Получив повестку из военкомата, он обрадовался: наконец-то попадет на фронт.

— Я же не калека, чтоб сидеть в тылу, — заявил он Григорьеву.

— Это дело поправимое, — улыбнулся Григорьев. — Мы можем послать вас хоть в Берлин…

— В Берлин? — Ладушкин недоуменно посмотрел на подполковника. Потом вдруг добавил: — Между прочим, лет десять назад я в самом деле чуть не поехал туда.

— К Отто Фехнеру?

Ладушкин насторожился.

— А вы откуда знаете, товарищ подполковник?

— У меня такая специальность, дорогой Федор Иванович, что я должен все знать.

Действительно, после окончания стажировки немецкий кузнец Отто Фехнер пригласил к себе в гости русского кузнеца Федора Ладушкина. Тот с удовольствием принял приглашение. Но вначале слишком много было работы, потом резко осложнилась обстановка в самой Германии, где под руководством Коммунистической партии Германии шла ожесточенная борьба немецких рабочих с нацистами. А когда в январе 1933 года к власти пришли фашисты, вопрос о поездке и вовсе отпал.

— А если вам сейчас съездить к Фехнеру? — предложил Григорьев. — Только вначале, Федор Иванович, вам придется вспомнить свою старую специальность…

…До войны Настя мечтала стать врачом. Ее мать умерла от воспаления легких, когда она училась в восьмом классе. Тогда она и дала клятву посвятить жизнь лечению людей. Среднюю школу Настя закончила в своем родном городе Борисове в самый канун войны. Отец в первый же день ушел добровольцем, а за ней из глухой деревни приехала бабушка, намереваясь увезти внучку к себе. Настя наотрез отказалась. Она хотела стать народным мстителем. Вначале по решению райкома комсомола Насте, как бывшему комсоргу школы, пришлось сопровождать до Могилева отдыхавших в лагере под Борисовом пионеров. Возвратиться не довелось: гитлеровцы уже шагали по ее родной земле. Тогда-то она и попала к партизанам в отряд Ефимчука. Когда фашисты заняли Могилев, Ефимчук приказал Насте отправляться в город в помощницы к пани Елене, торгующей на рынке поношенными вещами. Пани Елена говорила немцам, что до войны она занимала незаметную должность заведующей детдомом, что ее муж был репрессирован и что она отказалась эвакуироваться на Урал. Фашисты этому поверили и милостиво разрешили ей занять бывший колхозный ларек на могилевском рынке, открыть частную торговлю. Клиентура пани Елены быстро расширялась, гитлеровцы и полицаи охотно сбывали ей отобранные у местного населения вещи. Скоро пани Елена заявила, что не может одна управиться с делами, и с согласия оккупационных властей наняла работницу — оставшуюся без родителей Настю.