Евгений Габрилович – Приход луны (страница 72)

— Не исключено.

— И все-таки любишь ее?! Фантастика! — крикнула Сима. — Приди в себя! Ну, был грех, попутал нечистый. С мужчинами это бывает.

— А с женщинами? — спросил Андрюхин.

— С распутными… Однако о чем мы с тобой? Я все разузнала: она уехала, и надолго. У нее дочь, внук, зять, своя жизнь. А у нас своя! Гляди, как у нас хорошо, — она нежно прильнула к отцу. — Светло, уютно, красиво. И нам не нужен никто. Ни тебе, ни мне. Выбрось из головы! Ну, выбросил? — смеясь, но в горячей надежде затормошила она отца.

Андрюхин встал, поцеловал Симу в лоб и ушел к себе в комнату.

Опять и опять бежало время. Дела в стройуправлении Главка двигались своим порядком, впрочем, с колдобинами и ухабами, знакомыми всем, кто ведет дела. И опять и опять люди самого разного возраста, пола и назначения входили в кабинет Андрюхина и выходили оттуда. Он приказывал, и ему приказывали. Он гневался, и его распекали. Он спускал директивы, и ему их спускали. Заводы, стройки, подъездные пути, отчеты, паводки и заносы, план выполнен, план на срыве, и люди, люди, радующиеся и озабоченные, уверенные и потерявшиеся, — все это пестрело в его голове. Это был умный, толковый, отличный работник, близкий к пенсии. Он часто вступал в спор с министром, который был тоже умный, отличный, но не всегда толковый.

Андрюхин приходил домой, грел себе снедь, которую заботливо оставляла ему Серафима, редко бывавшая дома по вечерам: она посещала и лекции, и концерты, и, уж конечно, все диспуты в университете и вне. Она знала не только новинки всех театров, но и всех драмкружков и студий, ютившихся в подвалах, рядом с домоуправлениями, впритык со складами мяса, сладостей, овощей.

Вот и нынче Андрюхин явился домой не рано, разогрел, пожевал, лег в постель. Взял было книгу, но отложил. Погасил лампу. Повернулся к стене, на левый бок.

…— Говори! — поморщился Высший разум.

Вновь мы в просторной горнице, где Страшный суд, где в головах за длинным столом, под вышитыми полотенцами сидел задерганный старичок в штиблетиках на резинке, в галстучке, ручейком спадавшем на тощую грудь, с крохотным хохолком над пергаментным лбом — Высший разум.

— Я долго жил, много думал, — начал Андрюхин. — Учился, работал. Достойно помер и торжественно погребен. И все-таки кое в чем я так и не смог разобраться.

— В чем?

— Где искренность, а где пустые слова, — сказал Андрюхин. — Где честность, а где бесстыдство.

Высший разум поднял глаза от Бессмертной книги. Они были древние, вытертые, повидавшие все на свете, полуприкрытые поношенными ресницами.

— Сдурел? — спросил он. — Все это невесть когда определено и разобрано. И вам давным-давно даны указания.

— Об чем?

— Что истина, а что ложь. Где убежденность, а где притворство. Написаны горы книг, прочитаны миллиарды докладов. Проделана неслыханная массовая работа. Все ясно насквозь.

— И тебе? — спросил Андрюхин.

Старичок помолчал, поморгал. Посветил потрепанными глазами.

И не ответив, вдруг встал, прикрыл Бессмертную книгу, приблизился. Пиджачок, галстук ленточкой, дрянные штиблетики.

— Слушай сюда! — сказал он (во сне Андрюхина). — В этой конторе (он обвел горницу рукой) побывали лучшие умы человечества. И каждый из них говорил мне, где истина и где ложь, где искренность, а где лицемерие. Я слушал их тысячелетиями. И знаешь, к чему я пришел?

— К чему?

— Вы так все запутали, что я и сам уже ни в чем не могу разобраться…

Штиблетики, галстучек. Потрепанный старикан.

— Выкладывай, что у тебя ко мне? — приказал он Андрюхину.

— Я полюбил, отец, — признался Андрюхин.

— Выкинь из головы, — без колебаний сказал старик.

— Но я люблю ее! Люблю! — закричал Андрюхин.

Старик свернул самокрутку.

— Парень, — проговорил он (так приснилось Андрюхину). — Вы там, внизу (он ткнул пальцем книзу), все испробовали: метались, свергали, смирялись, благоговели и снова буянили. Так слушай же. Ты пришелся мне по душе, и я открою тебе (одному!), в чем состояло наше намерение, когда мы вас создавали. Что было заложено в вас по рабочей схеме. Вам по идее и чертежам предназначалась склонность к порядку, покою и тишине. Холодный расчет, здравый смысл. Скромность в еде, сдержанность в выражениях. Поиски истины, впрочем праздные. Таким видели мы человечество, когда его намечали. Оно должно было стать вершиной всего, что мы сочиняли. Полетом стрелы. Но что получилось?

— Что?

— Вы придумали чувства — и все испоганили. Раскиселили, размягчили. Все идет вперекос. Да поймите же вы наконец, что вы не запрограммированы на чувства.

— Пустомеля! — подумал Андрюхин. — А на любовь? — спросил он.

Старик аж вскочил.

— Отродясь! Это хуже всего! — грянул он. — Самое отвратительное! Где порядок, если любовь? Осмысленность? Сдержанность в выражениях? Чувства! — с омерзением повторил он. — Человечество погибнет не от атомной бомбы, а от вздохов и воображения!

— Дубина! — подумал Андрюхин. — И этот хомяк создал жизнь! Вселенную и букашку? Невероятно!

— Слушай меня, — сказал старичок (так приснилось Андрюхину). — Зачем тебе это? Ты спокоен, здоров, на хорошем счету. Жизнь твоя сделана, насколько это возможно в жизни. Ломать, корежить, кромсать? Это ведь только с пылу кажется, что легко. Это страшно. Выбрось эту любовь из головы.

— Как?

— Так.

— Совсем?

— Совсем.

— А не кажется ли тебе, что это было бы подло? — язвительно спросил мой герой.

— «Подло»? — Высший разум поднял глаза. То были древние, выцветшие глаза, но в их бездонности было что-то. Да, было что-то.

— А знаешь ли ты, — сказал он, — что много-много столетий назад я хотел создать жизнь, основанную на подлости? На ненависти и злобе? И это была бы жизнь, со своими законами, правилами, моралью и совестью. Со своими кумирами. Случайно я создал все по-другому… И что это мне принесло? — спросил он. — Только кляузы и жалобы… Одумайся! Столько дел вокруг! Решающих. Мировых. Какая любовь! — махнул он рукой и стал действительно совсем старичком, участливым, добрым. — Через год будешь бегать — искать, где повеситься. Забудь!

— Насовсем?

— Насовсем.

Забыть? Разве можно забыть ту синюю зиму, и снег, и дрова в огне, и обед вдвоем, и рассвет, и прохожего, и последнюю электричку? Неужели поддаться бреду этого галстучка и штиблет с их захарканными словами?

— Ни за что! — Андрюхин решительно встал.

И оттого, что он так решительно встал, он проснулся.

Было раннее утро, начало работы, Андрюхин только-только вошел в свой управленческий кабинет, когда прозвучал телефон. Он поднял трубку.

— Доброе утро, — сказал женский голос.

— Галя! — крикнул Андрюхин. — Галенька! Ты приехала?

Да, это была Галя. Она приехала — и тут же назначила встречу.

— Там, где всегда, — пояснила она.

Какая же это была радость снова встретиться тут, среди бронзы, былинных картин и скамеек из лучших пород кустарника и деревьев. Снова они целовались, и еще, и еще, вызывая бурчание пассажиров, рвавшихся на посадку.

— Ну, покажись, покажись, — радостно говорила Галя и поворачивала его голову так и сяк, с нежностью вглядываясь в его черты. — Прекрасно! Даже похорошел, — хохоча, говорила она. — А я в Москву всего на два дня, — сообщила она.

— На два дня? — удивился и огорчился он.

— Надо выбить отпуск еще на полгода. Без содержания, — уточнила она. — Патьке не справиться без меня, это исключено. Ну, чего затуманился? — теребила она его. — Где мы обедаем?

…Они сидели в Парке культуры, недалеко от эстрады, но на отлете, где можно было обняться и поговорить.

Отсюда была прекрасно видна эстрада, где работал артист оригинального жанра. Долетали аплодисменты.

— Господи, как я соскучилась по тебе! — ликующе говорила Галя. — Истерзалась. Нам надо о стольком поговорить. Я все обдумала.

— Но мы же столько говорили по телефону.

— По телефону — это совсем не то! — горячо возразила Галя. — Надо прижаться друг к другу, вот так! — сияя, приникнув к нему, повторила она. — Прижаться и говорить… Согрей мне руки.

И он нежно и бережно брал ее руки в свои и повторял, что любит ее, никого, никогда не любил, кроме Гали. Жену (если начистоту) не любил, девушек до жены не любил. Только ее, Галю, вот эту ликующую, быструю, что-то солнечно говорящую и глядевшую на него восторженными глазами.

— Ты только подумай, — твердила она. — Ведь мы могли с тобой и не встретиться. Ведь могли? Жить, помереть — и не встретиться. Никогда! Кошмар!