Евгений Габрилович – Приход луны (страница 67)

Но эта игрушечная, карманная женщина не только не притихла, но сочинила еще одну докладную, на сей раз — министру, с цифрами, диаграммами, с марксистско-женскими аргументами, хотя и вызывающими улыбку, но все же… И дохлопоталась до того, что учредили комиссию для уточнения взгляда на поднятый вопрос.

Где уж тут Астрахань, Патя, ее жених и все прочее! Галя только и делала, что готовила уточнения к докладной. Разъяснения, справки. А кто не знает, как много сил отнимают справки…

Но сегодня все к черту, сказала Галя себе. Сейчас у меня в гостях этот Андрюхин, не знаю, кто он, но добрый и умный, хоть и покашливает и староват. К черту заботы! И все, что уточняет и детализирует их.

Весь этот день Андрюхин провел на даче и поздно вернулся в Москву. И дочь его Серафима, зорко следившая за тем, чтобы он невзначай не женился, недовольно отклеилась от своих фолиантов.

— Ты где бродишь-то допоздна? — спросила она.

— Гулял, — мирно ответил Андрюхин. — Мне нельзя погулять?

В ту ночь приснилось Андрюхину, что он умер. Он лежит в гробу на столе в большой комнате, где при жизни жены собиралось немало друзей. Завешены зеркала. Цветы, венки. К его изголовью подходят начальствующие и подчиненные. Одни целуют его в мерзлый лоб (странно, но у покойников лоб не холодный, а ледяной), другие с приличествующей скорбью глядят на его неподвижность.

Всю жизнь Андрюхин чертовски боялся смерти. Всегда говорил, что ему наплевать, но это было не так. Ему было не наплевать.

И вот смерть пришла. И оказалось, что весь этот страх — ерунда. Миг, удушье, слепящая вспышка, отблеск какой-то знобящей тоски — к все позади. Ты умер. Нет ни ужаса, ни сожаления. Конец.

И вот он в гробу и видит скупую цепочку людей, пришедших проститься. Видит не снизу, не сбоку, а как бы со стороны, издалече, словно он тут, но его тут нет. Все как всегда, как на всяких похоронах (сколько он их повидал!) — душно, тесно, неловко. Впрочем, он так себе это и представлял, когда воображал свою смерть. Но гораздо меньше людей, чем он себе рисовал. Не пришли икс и игрек. Никого из Коллегии. Нет альфы и беты. С десяток родственников. Жидковато. Это обидно. И Андрюхин (странно!) горько чувствует эту обиду, хотя все земное уже позади. К слову, не столь безутешна дочь Сима, как он себе мыслил. Вот она быстро подкрасила губы и мельком взглянула на кого-то из рослых мужчин его Главка. На Хлебникова или Сухопорова? Ее можно понять: не замужем, скоро третий десяток пойдет. Боже, чем заняты его мысли в смертный, последний час!

Церемония кончилась, гроб унесли, но это уже не имело значения, потому что Андрюхин, покойник, как бы уже окончательно покинул это место прощаний и скорби. Он плыл по невнятному коридору. Теперь, когда он избавился от зрелища своих похорон, от бесцельных сопоставлений громады труда, которую он провернул на земле, со скукой и духотой своего погребения, когда все счеты, сетования и сожаления были по меньшей мере смешны, ему стало легко и свободно. Он избавлялся от привязанностей и любви — одно из великих достоинств смерти. Какая-то сила упрямо тянула его назад, к венкам, гробу, но он рывком справился с ней. Вперед, если все же имеется коридор после смерти! Ведь если есть коридор, то, может, вообще не существует исчезновения!

Коридор кончился, Андрюхин встал на ноги. Земля, по которой он шел (впрочем, была ли это земля?), оказалась плоской и мягкой, было легко и удобно идти. Вскоре Андрюхин отметил, что он среди этой земли (земли?) не один: там и сям подвигались люди. Куда они шли? Он не знал. И так как не знал, куда сам идет, то шел туда, куда все.

Он нагнал одного из шагавших.

— Привет!

— Привет! — сказал Встретившийся. — Кто ты есть?

— Андрюхин. А ты?

— Васюков. Помер?

— Да.

— Я тоже, — сказал Васюков. — Значит, нам по пути.

— А куда мы идем?

— Куда? — удивился Встретившийся. — На Страшный суд.

Андрюхин остановился в ошеломлении.

— Значит, бог все же есть? — спросил он.

— Бога нет, — сказал на ходу Васюков. — Но Страшный суд есть. И есть Высший разум.

Зал Страшного суда, как оказалось, был совсем не таким, как его изображали киношники и живописцы. Не было ни ангелов, ни чертей, ни праведников, ни блудниц, ни белых одежд, ни пекла. Просторная горница, скорее сельская, чем городская, балочный потолок, кадушка с водой в углу, печь, два ухвата. Пахло щами. За длинным столом сидел под расшитыми полотенцами старичок, потертый, замшелый, в немощных пестрых штанах, в рубахе навыпуск и дряхлых штиблетах. Это и был Высший разум.

Усопших и приплутавших на Страшный суд оказалось (во сне Андрюхина) не больше семи-восьми. Высший разум вызывал их по очереди, спрашивал и отпускал без задержки, вручая талончик на жительство: все это была шушера, мелкота, середка наполовинку, людская манная каша, забившая все норы и щели там, на земле. С Андрюхиным, однако же (в его сне), Высший разум подзадержался.

— Давай! — сказал он. — Рассказывай о себе. Кто ты есть? Как жил? О чем думал? Какие имеются жалобы?

Было как-то не по себе. Не то шумело в ушах, не то томило под ложечкой.

Все это лето работа держала Андрюхина за горло. Время выдалось трудное. Он побывал на многих объектах своего Главка и особенно занимался решающей стройкой в Донецких степях. Там выявилось много просчетов. Не раз летал он туда и обратно. Но вот и это утрамбовалось, и он вырвался в Крым покупаться и перевести дух. В Крыму все как всегда: волны, чайки, гиканье катерков, глицинии, олеандры. И радио на откосах сухих, острых гор, распевавшее, поучавшее и игравшее на электрогитарах. Все жившие в здравнице много гуляли, и каждый хвалился, что гуляет больше других. Андрюхин тоже гулял и тоже хвалился.

Как и другие, он радовался, что худеет, хотя зачем было ему худеть — ведь и без Крыма он по осени, в нервотрепке враз входил в габариты. Часто играли в преферанс и много спорили по международным проблемам. В глобальных делах и в картах все были мастаки.

Однако всему на свете (к несчастью и к счастью) приходит конец, и вот Андрюхин опять в Москве, в своем кабинете, снова входят к нему с докладами, опять приемная вечно в приезжих с мест. Кроме, конечно, суббот и воскресений.

Миновала неделька-другая, схлынуло накопившееся, и мой герой решил поехать к себе на дачку. «Зачем?» — спросил себя опять. Да как бы вам потолковее объяснить? Ни с того ни с сего.

Стояла поздняя московская осень, дачники давно умотались, их объедки и мусор вымокли в осенних дождях. Палые листья и тишина. Какая смирная грусть, какой послушный русский покой после соленых волн и преферанса.

Андрюхин не стал заходить в свою дачку, он прямиком направился к знакомой калитке. Позвонил в знакомую дверь. Отворила незнакомая молодая женщина.

— Мама, к тебе гражданин! — крикнула она в комнату.

Возникла Галина Сергеевна, некрасивая, неприметная, и душа Андрюхина засветилась и затрепетала от того, что она тут, рядом с ним.

— Вы? — оторопело пролепетала Галина. — Вот нежданно-негаданно! Какими судьбами? — спросила она.

— Да вот шел, шел и зашел.

— Чудесно! — сказала Галина Сергеевна и стала поспешно развязывать фартук. — Знакомьтесь, это моя дочь Клеопатра.

— Патя, — представилась молодая женщина и протянула руку.

— Айда пить чай! — сказала Галина, как-то не в меру суетясь. — А я уже думала, что вы совсем забросили дачу, — добавила она, покраснев.

И это смятение и этот румянец не укрылись от взора Пати.

— Я крайне вам благодарна, что вы посещаете маму, — сказала Патя, нарезая к чаю домашний пирог. — Мама так одинока, — пояснила она.

— Да он вовсе не посещает! — запротестовала Галина Сергеевна. — Просто сосед. Случайно зашел.

— Ну, случайно или не случайно, — Патя снова зорко взглянула на них, — не будем вдаваться… Итак, вы начальник какого-то крупного Главка? — уже другим тоном, по-деловому спросила она, разливая чай.

— Всего инженер, — ответил Андрюхин. — Правда, главный.

— Не возьмете к себе на работу одного молодого парня?

— Патя! — с упреком прервала Галина Сергеевна.

— А что? — удивилась дочь. — Парень дельный. Мой однокурсник.

— Патя! — опять перебила Галина.

— И мой жених, — уточнила Патя.

— А что он умеет делать? — спросил Андрюхин.

— Он лингвист.

— Видите ли, — проговорил Андрюхин и овладел еще одним куском пирога, уж очень пирог пришелся ему по вкусу, — мы ведь строители. Лингвисты нам не нужны.

— Да разве это решает? — отрезала Патя. — Переквалифицируется в строителя. Сколько таких!

— Товарищ Андрюхин! — совершенно смешавшись, пробормотала Галина. — Не обращайте внимания. Девочка влюблена. Рвется замуж. Вы только подумайте — в девятнадцать лет!

— Что же мне, в семьдесят выходить? — законно оспорила Патя. — Молодость быстро проходит, — резонно добавила она.

Андрюхин развел руками.

— Вся беда в том, что она не проходит, — как-то странно проговорил он.

В прихожей, когда он надевал пальто, собираясь уйти, Галина Сергеевна подала ему его массивную трость. Он взял ее, поцеловал руку Галине.

— У вас так хорошо, — от всей души сказал он. — Замечательно посидели!

— Волшебно! — откликнулась Галя. — Спасибо, что забрели.

И с женской заботливой сноровкой она поправила завернувшийся воротник его пальто.

— Может, как-нибудь вместе двинем куда-нибудь? — несмело предложил он.