Евгений Фюжен – Кристальные Врата: Наследие (страница 6)

Она навела объектив на ладонь Александра, коснулась экрана. Телефон моргнул – как будто на секунду потерял фокус, – и вместо фотографии показал серый прямоугольник.

– Что за… – Елизавета попробовала ещё раз. То же самое.

Кирилл вытащил свой телефон, снял.

Серый прямоугольник.

Мария, дрожа, включила камеру. На экране было их отражение, фонарь, аптека – всё. Она приблизила камеру к осколку, и изображение словно «провалилось»: на секунду вместо ладони появилось что-то похожее на мутный лёд с тонкими линиями внутри, а потом снова серый прямоугольник.

Мария отдёрнула телефон, будто он обжёг.

– Это… это не нормально.

– Нормально – это когда дети в окне и у тебя есть план, – сказал Кирилл с горечью. – А всё остальное…

Он не договорил. Не потому, что не знал слов – потому что слова не подходили.

Елизавета выдохнула.

– Ладно. Допустим, это не стекло. Допустим, оно «не фотографируется». Что дальше?

Она говорила «допустим» так, как будто имела дело не с чудом, а с непредвиденной технической проблемой.

– Дальше… – Александр замялся. – Дальше был человек.

Кирилл сразу напрягся.

– Какой человек?

– В тёмной куртке. Не пожарный. Он смотрел. И… – Александр подбирал слова, потому что «и я это чувствовал» звучало для Елизаветы слишком расплывчато. – И мне показалось, что он рад не тому, что мы спасли, а тому, что мы… проявились.

Мария резко обняла себя руками.

– Я тоже его видела, – сказала она. – Когда мы уходили. Не лицо, а… ощущение. Как будто тебя рассматривают.

Елизавета медленно кивнула, и Александр понял: вот это важно – она не спорит.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда вопрос: почему мы о нём говорим сейчас, а не полчаса назад?

Кирилл усмехнулся без радости.

– Потому что тогда мы думали, что это просто «после пожара мерещится». А теперь у нас предмет, который не фотографируется. И три телефона с одинаковой ошибкой.

Елизавета посмотрела на осколок.

– Дай.

Александр хотел сказать «осторожно», но понял, что это смешно. Он передал ей осколок.

Елизавета взяла его двумя пальцами. Осколок блеснул в её руках – не светом фонаря, а как будто внутренним.

И она, сама того не замечая, вздрогнула.

– Тёплый, – сказала она тихо. – Чёрт.

Кирилл резко поднял голову.

– Вот теперь я верю. Если Лиза сказала «чёрт», значит, ей страшно.

Елизавета вернула осколок Александру, словно он был не вещью, а ответственностью.

– Где мы будем говорить? – спросила она. – На улице нельзя. Дома – тоже… не знаю. Я не хочу тащить это к себе в квартиру, если нас действительно кто-то «смотрит».

Слово «смотрит» она произнесла с отвращением – как будто речь о грязных окнах.

Мария тихо сказала:

– В музей.

Они переглянулись.

Музей был единственным местом, где всё началось. Единственным, где исчезла Серафима. Единственным, где странное не казалось сумасшествием, потому что там оно уже однажды оказалось правдой.

– Ночью? – спросил Кирилл. – Он же закрыт.

– У нас есть смотритель, – сказала Елизавета. – И у меня есть голос, который умеет убеждать. Иногда.

– Ты же только что говорила, что это Саша умеет говорить, – пробормотала Мария.

– Сегодня он говорил людям «не заходите в дым». Это другой жанр, – ответила Елизавета. – А сейчас нужен жанр «пустите нас в музей среди ночи, пожалуйста».

Кирилл вздохнул и впервые за вечер посмотрел на Александра не как на проблему, а как на человека.

– Колено выдержит?

– Выдержит.

– Тогда идём.

Дорога обратно была похожа на возвращение на место преступления, хотя преступления, кажется, ещё не случилось – только намёк. В метро люди снова были обычными, и это раздражало, но одновременно спасало: обычность держала мир в рамках.

Александр всё время ловил себя на желании оглядываться. Он не оглядывался. Он чувствовал спиной чужое присутствие так отчётливо, что казалось: стоит повернуть голову – и увидишь. Но он боялся не того, что увидит; он боялся того, что не увидит ничего. Тогда нельзя будет доказать себе, что это не плод воображения.

Елизавета шла первой. Кирилл – последним, будто охранял тыл. Мария держалась ближе к Александру.

– Саша, – прошептала она, когда они спускались по лестнице на станцию. – А если… это всё из-за нас? Из-за того, что мы вмешались?

– Мы спасали детей, – ответил он. – Если за это «наблюдают» – значит, наблюдателям не нравится, когда люди остаются людьми.

Мария сглотнула.

– Ты говоришь так, будто уже всё понял.

– Я ничего не понял, – честно сказал он. – Просто я знаю одно: мы не можем сделать вид, что этого не было.

Она кивнула – и крепче сжала его рукав.

На выходе из метро их окатил ночной воздух. Музей стоял тихо, почти торжественно, как будто не имел отношения к горящим домам и к дыму в лёгких.

У входа действительно был тот самый смотритель – мужчина с лицом вечного недосыпа. Он увидел их и нахмурился.

– Мы же закрылись, – сказал он без злости, скорее с усталой обречённостью.

Елизавета шагнула к нему.

– Простите. Нам нужно на пять минут. Мы… – она посмотрела на их одежду, на копоть, на бинт. – Мы только что были на пожаре. И нам нужно проверить одну вещь, связанную с экспозицией. Пять минут. И мы уйдём.

Смотритель посмотрел на них внимательно, как смотрят на людей, которые могут принести неприятности, но уже принесли кому-то жизнь.

– Пять, – сказал он. – И только туда, где вы были. Никаких прогулок.

Елизавета кивнула так, будто подписала договор.

– Спасибо.

Дверь открылась, и они вошли внутрь.

Тепло музея ударило сразу. Пахло полиролью, пылью, старой тканью и чем-то ещё – тем самым музейным запахом, в котором есть тишина. Лампы в коридорах горели наполовину, создавая островки света и тени. Их шаги звучали слишком громко, как в церкви.