Евгений Филенко – Очень странные миры (страница 49)

– Простите, но это завуалированный эгоизм, – возразил Кратов. – Предадим забвению то обстоятельство, что именно техника, этот злой демон человечества, доставила вас на Амриту, чтобы вы имели возможность наслаждаться единением с природой… Вселенная не замыкается на Амрите. Есть триллионы и триллионы существ, которые ждут нашей помощи. Если вам хорошо здесь и покойно, то нам нет покоя, покуда где-то есть горе, беды, лишения. Мы так устроены! Природа – это не только зеленая травка и ласковый коровий слон…

– Камадхену, – сказал Палеолог.

– Что? – переспросил Кратов.

– Это животное называется камадхену. На санскрите это означает «доящаяся желаниями». Но если вы попробуете ее молоко, вам нечего будет больше желать.

– Не уверен. К пиву я тоже отношусь неплохо… Природа равнодушна и безжалостна. Землетрясения, цунами, сверхновые, черные дыры, нуль-потоки… С расширением возможностей человека ширится и понятие беды, причем гораздо стремительнее. Раньше люди не знали настоящей медицины, страшные болезни прошлого были для них бедой, больному человечеству не было дела до галактических катастроф. Мы победили холеру, рак, иммунофаги. Возникла новая беда – вооруженное религиозно-социальное противостояние. Мы справились и с ним. Надвинулись экологический кризис, Великая Сушь, глобальное истощение биосферы, одна беда страшнее другой… Но вот человечество прошло свой земной путь и вырвалось во вселенную. И все бы хорошо – но звезды имеют обыкновение взрываться, а это несчастье для всей Галактики. Скоро мы научимся у наших старших братьев-астрархов стабилизировать и чинить звезды, и своими руками подлатаем родное усталое Солнце… Но вырисовывается на горизонте очередная беда – Большое Замыкание Вселенной. Я верю: мы познаем и эту тайну, справимся, спасем себя, других. И вас в придачу…

– И так до бесконечности? – спросил Палеолог.

– Вероятно.

– А если нет?

– Что – нет?

– Если однажды окажется так, что вам не с чем больше сражаться? Не останется в мире несчастий – и все? Вы утратите свой главный стимул к познанию, а следовательно – и к развитию. Вы задумывались о судьбах цивилизаций, уже однажды переживших пресловутое Большое Замыкание? Я имею в виду Археонов, мифический разум первого поколения.

– Я даже их искал, – усмехнулся Кратов.

– Оказывается, и вам не всегда сопутствует успех… Однако представьте себя на их месте, когда они, великие, всемогущие, совладав с грандиознейшим из мыслимых бедствий, перевалили через его гребень и оказались в новой вселенной – где для них нет ничего нового. Все подвластно их могуществу. Не на чем острить свой ум. Скучно видеть очередной, быть может, не первый, виток уже некогда изученной спирали развития. Следуя вашим путем неустанной борьбы, они внезапно и с отвращением обнаруживают впереди глухой тупик. Кто знает – не уединились ли разочарованные Археоны на какой-нибудь отдаленной планетке, чтобы наконец отдать дань опрометчиво отвергнутому самопознанию?

Кратов пожал плечами, грызя травинку.

– На Псамме их не оказалось, – сказал он.

– Что такое Псамма?

– Одна отдаленная планетка. Все думали, что Археоны обосновались именно там. Все ошиблись.

– Взгляните на вещи по-иному, – промолвил Палеолог. – Раскрепостите свое воображение. Отчего вы решили, что та модель общественного устройства, в которой вы обитаете всю свою жизнь, идеальна? Вы ищете комфорт в техногенной среде. Вы не мыслите себя без всех этих видеалов, ЭМ-техники, гравигенераторов. Выдерни вас из привычного защитного кокона приборов, механизмов и энергетических полей – и вы ощутите себя голым. Хорошо, это ваше право. Но допустите на миг, что здесь, на Амрите, мы пытаемся выстроить новую модель общества. Без железа и керамики. Только мы – и природа. На Земле это уже невозможно, Земля потеряна. Там нет уголка, где природа дышала бы свободно. Амрита еще не закабалена демоном техники. И мы пытаемся по-своему ответить на вызов Вечности. Возможно, мы ошибаемся. Возможно… Но так же возможно, что мы – просто следующая ступень. Пока мы всего лишь хотим, чтобы нам не мешали. Мы еще слабы и неумелы. Когда-нибудь, не сейчас, мы поможем всем вам сделать шаг на эту новую ступень. Мы будем чисты, здоровы и вооружены немыслимыми для вас силами свободного разума. Мы будем несуетными властелинами всех пространств и времен. Вы, больные, на большую половину обратившиеся в киборгов, задыхающиеся под гнетом лязгающей, огнедышащей второй природы, сами захотите сюда. Нам даже не потребуется крест, огонь и меч, как конкистадорам Средневековья. Мы обойдемся без водки и пороха индустриальной революции. Вы попроситесь к нам – и мы примем вас, как больных детей…

– Не оттого ли вы согласны на больных детей, – хмыкнул Кратов, – что у вас нет здоровых?

– Оказывается, вы умеете притвориться злым мальчиком, – снисходительно промолвил Палеолог. – Да, у нас здесь нет женщин. Да, у нашей модели общества есть проблемы. Они есть у всех. И поверьте, у вас их не в пример больше!

– Еще бы, – Кратов с трудом сдержал зевок. – Мы же пока не Археоны! Я и не хочу заглядывать так далеко. Давайте вернемся к нашему спору лет этак через пару миллиардов, после Большого Замыкания.

Палеолог промолчал. Он сидел, прислонившись спиной к стволу гигантского одуванчика и отрешенно смежив веки. Чуть поодаль развлекались братцы-ксенологи. Урбанович, сбросив куртку, с непостижимой быстротой карабкался на дерево, а Ветковский подавал ему советы, стоя внизу в позе ценителя искусств. На ступеньках лестницы, ведущей в Праджагару, угнездился Феликс Грин и, как зачарованный, смотрел на спящего зверя. Кратову еще не доводилось видеть его таким тихим и умиротворенным. В руке у Грина был стакан – по всей вероятности, с эгг-ногом из молока желаний. Над поляной носились птицы, перекликаясь резкими кошачьими голосами.

– Вернемся к Сафарову, – сказал Кратов. – Что же необычного было в его появлении здесь? Только сам факт?

– Пожалуй, нет, – не слишком охотно отозвался Палеолог. – Отсутствие транспортного средства, что доставило его на Амриту. Космопорты пустовали дней пять… и вдруг ко мне пришел человек, которого я прежде здесь не встречал, отрекомендовался именем недавно погибшего Звездного Разведчика и заявил о своем желании поселиться в нашем мире.

– Он мог прилететь значительно раньше.

– Конечно, мог. Но с какой стати ему столько дней от меня скрываться? И потом – в районе космопортов просто негде укрыться от посторонних глаз, там всегда многолюдно.

Кратов почему-то вспомнил человека с «летающей штучкой» на голове.

– Сафаров мог высадиться где угодно, – осторожно предположил он.

– А вот этого не мог, – возразил Палеолог. – Иначе я узнал бы об этом вопиющем нарушении статуса нашей свободной планеты. У нас запрещены посадки космических аппаратов за пределами двух специально отведенных площадок. У нас вообще запрещено какое-либо использование механических средств передвижения.

– Как же вы узнали бы о незаконной высадке?

Палеолог снисходительно улыбнулся.

– Эта вещь, – он кивнул на браслет личной связи, что свободно болтался на его тощем запястье, – на Амрите есть лишь у меня – для связи с вновь прибывшими. Конечно, мы храним их, как символ родства с планетой, откуда происходим. К тому же эти игрушки полезны при кратковременных визитах в ваши миры. Но коренные амритаджа всегда всё знают друг о друге. Мы способны общаться на расстоянии сотен километров мысленно.

– Тогда вы и сейчас должны знать, где находятся человек, называющий себя Виктором Сафаровым, и немолодая женщина, прибывшая к нему.

– Естественно, хотя они и не амритаджа. Они находятся вместе, – Палеолог чуть наморщил обтянутый сухой коричневой кожей лоб, – в сорока трех милях к югу от космопорта.

– У вас не возникало никаких побуждений выяснить подлинную личность этого человека?

– Нет, – равнодушно произнес Палеолог. – На Амрите не принято вмешиваться в чужие дела.

– Но его имя, фамилия, наконец – прибытие матери настоящего Сафарова…

– Уважаемый Консул, – сказал Палеолог проникновенно, – в моих правилах всегда доверять людям. У меня нет оснований сомневаться в словах этого человека по трем причинам. Во-первых, в великой Галактике наверняка наберется не один десяток Викторов Сафаровых. Почему бы нашему незнакомцу не быть Виктором Сафаровым от рождения и вдобавок родственником почтенной Ирины Павловны? Во-вторых, никто не может запретить человеку назвать себя любым именем, которое он себе изберет. В некоторых мирах есть странные обычаи, когда живые берут себе имена мертвых, чтобы встать на их место в этой жизни, продолжить их путь и тем самым отказаться от своего, который мог быть отчего-то неудачен. А в-третьих… Вы слышали об индуистской концепции «сансара», новых воплощениях после смерти?

– Слышал, – с нетерпением проговорил Кратов. – Она же метемпсихоз[35] древнегреческих пифагорейцев и орфиков. Душа бессмертна, тело бренно. После смерти тела душа находит для себя новую оболочку.

– Приблизительно… Концепция эта не бесспорна, ибо ей нет ни подтверждений, ни опровержений: душа или то, что подразумевается этим термином, не помнит своих прежних воплощений. Но посудите сами: если кто-то однажды предположил такую возможность, то рано или поздно, в нашей бесконечно сложной вселенной, пусть с исчезающе малой вероятностью – неужели нечто подобное не может осуществиться? И тогда погибший астронавт, молодой человек, не успевший пройти свой путь до конца, испытать, что такое жизнь во всем ее многообразии, возродится – не только духовно, но и во плоти. Разве не может природа даровать ему еще одну попытку – тем более здесь, на Амрите?