Евгений Филенко – Очень странные миры (страница 10)

– Как, вы сказали, ваша фамилия? – переспросил Хельмут. – Кратов? Вас тут давеча заходили-спрашивали.

– Разумеется, женщина? – фыркнул тот. – Умопомрачительной красоты?

– Вы знали, знали! – гоготнул Хельмут. – Насчет красоты мнения могут быть разные, но дама впечатляющих статей, едва ли не с меня ростом… («Кто бы это мог быть?» – призадумался Кратов.) Я сказал ей, что не продам ни бита информации, пока она не выпьет в моем баре хотя бы молочный коктейль. Похоже, от такого ультиматума ей сделалось только дурно.

– И она, конечно же, уклонилась от возможности вызвать меня по браслету, – иронически уточнил Кратов.

– Ну да. Вы и это знали! Но откуда?

– Поветрие нынче такое, – сказал Кратов. – Не произносить по браслету мое имя… Хотя бы опишите мне это чудо.

– Не силен я в физиогномике, – сообщил Хельмут. – В общем, эта дама… – В задумчивости он произвел ковшеобразными своими лапами в воздухе плавное движение, словно обозначал некие внушительные объемы. – Вот как-то так…

Кратов был не на шутку озадачен. Среди своих знакомых женщин он не числил обладательниц ничего похожего. Разве что Оленька Лескина со стационара «Кракен»… Но что могла потерять Оленька на Старой Базе?! «Curiouser and curiouser,[4] – подумал он. – Какие-то интриги и загадки. И где – на Старой Базе! А ведь я всего лишь спокойно, без приключений, собирался отправиться к черту на рога…» Дабы не затягивать паузу, он обратился к Тиссандье:

– Что же занесло вас в этот летающий музей инженерной мысли? Поиски понимания?

– А вас? – пожал плечами Тиссандье. – Я хочу сказать, что это одинаково странное место для пребывания таких людей, как вы и я. Вы – специалист по общению с внеземным разумом… простите мне этот архаичный термин, сейчас он, кажется, вышел из употребления.

– Еще бы, – сказал Кратов. – Люди, всю жизнь прожившие вне Земли, на Титануме или той же Магии, могут его не понять. Мы говорим «Чужой Разум», когда речь идет о нечеловеческом разуме вообще… кстати, он действительно чужой, иначе организован и оперирует иными системами понятий, так что этот термин буквален… и «Единый Разум Галактики», когда имеем в виду пангалактическую культуру.

– Тоже не бог весть что, – усмехнулся Тиссандье. – Я имел в виду, что вам, как знатоку… гм… Чужого Разума, не место на Старой Базе, где швартуется каботажный космический флот человечества. Эта бухта мелковата для вас. Мне же, апохронику, самое место на Земле, в заповеднике для слоновых черепах или, там, других каких-нибудь реликтов.

– Э… м-м-м… – заволновался Хельмут и сразу сделался похож на буриданова осла, которому вдруг подкинули третью охапку сена.

– Апохроник – это, друг мой Вепрь, не болезнь, – поспешил успокоить его Тиссандье. – Это констатация факта. Я пережил свою эпоху на два с лишним века. Я выбился из собственного времени. Мне пятьдесят шесть лет…

– …как одна копеечка, – ввернул Кратов.

– …но живу я спустя двести девяносто, кажется, лет после того, как явился на свет божий. Таких людей, как я, в ученых кругах называют «апохрониками».

– Я этого, кстати, тоже не знал, – заметил Кратов. – Но, наверное, вскорости догадался бы.

– Вот видите, и я чем-то обогатил ваш лексикон. А «копеечка», полагаю, какая-то мелкая русская монетка?

– Точно, un kopeck! – с удовольствием промолвил Кратов.

– Для ксенолога вы недурно владеете французским, – похвалил Тиссандье.

– Еще бы, – ухмыльнулся Кратов. – Одна из моих жен – француженка.

– Одна из… – начал было Тиссандье слегка озадаченно. – Впрочем, это ваша проблема, chanceux.[5]

Они гулко чокнулись кружками.

Хельмут, зарычав, удалился в противоположный конец бара, где с остервенением принялся возить извлеченным из кармана комбинезона полотенцем по стойке. Если в его голове и помещались какие-то мозги, то сейчас они, по всей видимости, кипели и пузырились. Впрочем, его видимая ярость и гроша ломаного не стоила: было совершенно очевидно, что ничего он так не желал, как дальнейшего участия в этой странной беседе.

– Мне как натуральному апохронику, – продолжал Тиссандье, – вроде бы подобает вести оседлый образ жизни в каком-нибудь не тронутом ветрами перемен местечке вроде старой Женевы, сибирской глуши или техасской прерии. Оттуда я мог бы совершать краткие вылазки в окружающий меня дивный новый мир и удивляться произошедшим в мое отсутствие метаморфозам. Прогресс науки, свобода нравов и простота отношений… та же polygamie… на каждом шагу инопланетяне, какие-то странные синтетические люди… впрочем, мы в своих меланхолических прорицаниях вообще ожидали встретить в собственном будущем этакую Империю киборгов, но, на счастье, сильно преувеличили экспансию нанотехнологий… Да, а окружающие вроде вас изнывали бы от заботы обо мне, испытывая по отношению к несчастному апохронику сложные чувства. Я был бы для ВВС неиссякаемым источником умиления и одновременно сарказма.

– Чепуха, – возразил Кратов. – Кто вам наговорил такой ерунды?

– Ну, мы же не знали, что наши мрачные прогнозы окажутся полной ерундой, как в случае с тотальной киборгизацией. Например, я опасался, что ко мне станут относиться как к экспонату Тауматеки. Волшебное, должен заметить, местечко эта ваша Тауматека! Не вылезал бы оттуда… Мы все опасались. Некоторые опасаются до сих пор. Не каждому достанет решимости нырнуть с десятиметровой вышки в бассейн, даже не зная, что туда налито – вода, пиво или серная кислота.

– А то и вовсе ничего, – подал голос из своего угла Хельмут.

– И что же там оказалось, в бассейне? – спросил Кратов.

– Ну, в основном все же пиво, – серьезно ответил Тиссандье. – Я нашел работу по душе. Живу по преимуществу здесь, на Старой Базе. Прыгаю кузнечиком по Солнечной системе, от Меркурия, который со времени моего отлета почти не изменился, хотя и сильно выгорел, до Морры, о приятном присутствии которой в числе других планет мы в ту пору даже и не подозревали.

– «Морра» – это жаргон, – поправил Кратов. – Официально четырнадцатая планета называется Мормолика. И, насколько мне известно, после Беренса и Бартенева там вот уже лет сто никто не высаживался.

– Про Морру это так, для красного словца… На Земле я бываю редко, такими же напрыгами. Что меня поразило сильнее всего, так это стремительность, с какой я привык к вашему миру. Поразило, озадачило и слегка испугало.

– Неужели? – удивился Кратов.

– Видите ли, коллега… Изменилось не так уж и много. А то, что изменилось, или то, что было для меня совершенно новым, оказалось очень понятным и разумно устроенным. То есть спустя короткое время я уже и представить не мог, как раньше обходился, например, без гравитра и постоянно нуждался, например, в кредитной карточке. У меня… да и не только у меня, впрочем… создалось впечатление, будто в какой-то момент, пока нас не было, человечество вдруг остановилось на месте. Словно решило нас подождать… В своем развитии человеческая цивилизация не унеслась в недосягаемую даль, как можно было бы предположить, а осталась неизменной, хотя и чуточку другой, этого не отнять. Словно из нее чудесным образом, почти искусственно, убрали все прежние недостатки. Ну, может быть, добавили новых, которых я пока что не приметил… Как это вам удалось? И, главное, почему?

– А вы почитайте историю, – посоветовал Кратов. – Первая техногенная катастрофа, вторая техногенная катастрофа… все это, кажется, приключилось за время вашего отсутствия.

– Я читал, – поморщился Тиссандье. – Эти ваши катастрофы, вопреки грозным своим названиям, в наше время не пробились бы даже на вторые полосы газет.

– Тогда поговорите с живыми историками. Никто вам не откажет… Уверяю, вам нарисуют весьма экспрессивные картины возникших в ту пору перед человечеством вызовов и угроз. Может быть, именно эти обстоятельства и породили на свет некий глобальный инстинкт самосохранения, отсутствие которого так мешало человечеству. То есть иногда тормозило, а иногда и подстрекало к самоубийственным решениям.

– Да, да, я помню, – саркастически промолвил Тиссандье. – Наука и религия заключили пакт о ненападении. Учреждена была Академия Человека. Странная, кстати, организация. Без реальных рычагов управления человеческим Сообществом. И в то же время авторитет ее неоспорим, а к рекомендациям все отчего-то внимательно и благоговейно прислушиваются.

– Это потому, – пояснил Кратов значительным голосом, для весомости воздев указательный палец, – что рекомендации сии разумны и направлены на достижение всеобщего блага. Выспренно звучит, не так ли?

– Еще и как! – подтвердил Тиссандье.

– Но когда-то же у человечества должно было появиться разумное управление! Не все же время ему массово сходить с ума и пожирать себя изнутри. Хотя для этого понадобилось несколько раз кряду его как следует напугать.

Тиссандье задумчиво припал к своей кружке.

– А еще, – объявил он вне всякой связи с прежней темой, – некоторые ваши новомодные словечки меня сильно раздражают!

– Это какие? – полюбопытствовал Кратов.

– Ну, эти самые… гравитр, когитр…

– Странно, – сказал Кратов. – Слова как слова.

– Все правильно: в вашей артикуляции они звучат естественно. Все же несколько веков минуло… Но у меня и у всех нас, апохроников, язык за зубы заплетается. Тр… гр… хр… А возьмем вашу письменность!