Евгений Федоровский – Посылка от Марта (страница 6)

Вайдеман почувствовал, как сухая рука Зандлера стиснула его руку, а выцветшие светлые глаза вонзились в его лицо.

«Вот кому я доверяю свою судьбу».

— Вам, капитан, сейчас придется много позаниматься. Вы должны изучить совершенно новые области аэродинамики, теории полетов, устройство самолета, на котором будете летать. Время у вас пока есть.

— Не совсем понимаю вас, профессор.

— Поймете. Потом поймете. — Зандлер положил руку на мускулистое плечо Вайдемана. — Вам не терпится поглядеть на самолет? Идемте.

Зандлер похлопал рукой по обтекателю двигателя. Гулко, как бочка, отозвалась пустота.

— Нет моторов, капитан. Они нас чертовски держат…

О чем может думать энергичная и миловидная двадцатитрехлетняя девушка, смахивая пушистой метелочкой невидимую глазу пыль с полированной мебели в чужой квартире? О том, что свою квартиру она не стала бы заставлять подобной рухлядью? Но своя квартира, увы, недостижима даже в мечтах. Пожалуй, если почаще улыбаться господину… Но нет, хоть и трудно прочесть все эти мысли на затуманенном девичьем личике, дальше подслушивать неприлично.

Сторонний наблюдатель, взявшийся бы разгадать нехитрый ход мыслей в хорошенькой головке фрейлейн Ютты, уже третий год работающей секретаршей у профессора Зандлера, был бы огорошен и возмущен, доведись ему и в самом деле узнать, о чем же размышляет фрейлейн во время ежедневной уборки. Возможно, что он даже забросил все свои дела и разыскал бы среди ста шестидесяти тысяч жителей города Аугсбурга некоего господина Зейца. Того самого Зейца, что носит на черном мундире серебряные нашивки гауптштурмфюрера. Впрочем, Зейц не единственный гестаповец в городе… Так или иначе, но ни постороннему наблюдателю, ни господину Зейцу, ни даже фрейлейн Элеоноре, хозяйке и лучшей подруге Ютты, не надо знать, о чем же размышляет она в эти полуденные часы. И все потому, что фрейлейн Ютта не забивает свою голову пустыми мыслями о мебели и женихах. Размахивая пушистой метелочкой, она усердно упражняется в переводе газетного текста на цифровой код пятиричной системы. Подобное занятие требует от молодой женщины исключительного внимания, и естественно, что она может не услышать сразу, как стучит молоточком в дверь нетерпеливая хозяйка, вернувшаяся домой с городских курсов домоводства.

— О, Ютта, ты, наверное, валялась в постели! Убрала? У нас куча гостей. Звонил папа. Он привезет каких-то новых летчиков и господина Зейца.

— Элеонора, быть тебе гауптштурмфюрершей. Будешь носить черную пилотку и широкий ремень.

— Не смейся, Ютта. Когда я вижу черный мундир, моя душа трепещет. Но Зейц… Он недурен, не правда ли? Есть в нем этакая мужская грубость…

— Невоспитанность.

— Нет, сила, которая… выше воспитания. Ты придираешься к нему, Ютта. Он может заинтересовать женщину. Но выйти замуж за гестаповца из нашего города? Нет!

— Говорят, у господина Зейца влиятельные друзья в Берлине.

— Сидел бы он здесь!

— Говорят о неудачном романе. Замешана жена какого-то крупного чина. Не то наш петух ее любил, не то она его любила…

— Ютта, как ты можешь! Помоги мне переодеться. Да, тебе письмо от тетки. Я встретила почтальона.

Ютта небрежно сунула конвертик в кармашек фартука.

— Ты не любопытна, Ютта. Письмо из столицы.

— Ну что может написать интересного эта старая мышь тетя Марта! «Береги себя, девочка, кутай свою нежную шейку в тот голубой шарф, что я связала тебе ко дню первого причастия». А от того шарфика и нитки не осталось. Ну, так и есть. Я должна себя беречь и к тому же помнить, что сегодня окочурился дядюшка Клаус.

— Ютта, ты невозможна!

— Прожила бы ты с таким сквалыгой хоть год, ты бы его сама придушила. Представляешь, Эли, мне уже стукнуло семнадцать, а этот дряхлый садист каждый вечер читал мне вслух сказки. Про белокурую фею, обманутую русалку и про этого недоношенного духа, как же его…

— Рюбецаль?

— Точно. Рюбецаль. Имя-то вроде еврейское.

— Ютта!

— А я никого не оскорбляю. Еще неизвестно, кто этого Рюбецаля выдумал.

Ютта подошла к высокому зеркалу в зале, высунула язык своему отражению, состроила плаксивую гримасу.

— Эли! Слушай, Эли! А у тебя нет этой книжки? Про Рюбецаля. Дай мне ее посмотреть. Вспомню детство.

— Вот и умница, Ютта. Я знаю, что все твои грубости — одно притворство. Я поищу книжку. Ну, что же ты плачешь, Ютта? Возьми себя в руки. Скоро придут гости.

— Я всегда реву, когда вспоминаю этого жалкого духа, как он бегал по скалам, и никому-то до него не было дела, и всем он опротивел и надоел. Вроде меня. Только он был благородный дух, а я простая секретарша, даже служанка.

— Ютта, как тебе не стыдно. После всего… Сейчас же перестань реветь! В конце концов не забывай: в тебе течет чистая арийская кровь. Ну-ка, улыбнись, детка. Сейчас поищем твоего Рюбецаля.

Оставшись одна, Ютта достала из фартука смятое тетушкино письмо, перечитала его и прижала к сердцу.

— Итак, сегодня я встречу Марта, — сказала она себе.

Уж чего совершенно не умел делать уважаемый профессор аэронавтики Иоганн Зандлер, так это веселиться. За бражным столом он чувствовал себя неуютно, как профессор консерватории на репетиции деревенского хора. Все раздражало и угнетало его. Но раздражение приходилось прятать за церемонной улыбкой. Улыбка выходила кислой, как старое рейнское, которым он потчевал неуемных на вино летчиков. Профессор не терпел ни рейнского, ни крепких сигар, ядовитым ароматом которых давно уж пропиталась вся мебель в зале. С тех самых пор, как двенадцать лет назад фрау Зандлер завела обычай зазывать под свой кров «героев воздуха», профессор привыкал к этому аромату, к этой дурацкой атмосфере провинциальных кутежей. Привыкал — и не мог привыкнуть. Когда в 1936 году экзальтированное сердце фрау Зандлер не выдержало известия о гибели майора Нотша (майор упал на Альпы вместе со своим «мессершмиттом»), профессор закусил удила и решил покончить с гостеприимством. Но своевластная Элеонора сравнительно быстро принудила «дорогого папу» впрячься в привычную упряжь. И понеслась тележка. Дочь увлекалась фотографией. На перилах, окружавших зал антресолей, висели грубо подмазанные неумелой ретушью фотографии прославленных немецких асов. Многие из них сиживали за этим столом, добродушно хлопали по спине «мрачного Иоганна», но никого Зандлер не мог назвать своим другом. Так же, как и этих вот самодовольных людей, бесцеремонно завладевших сегодня его домом. Из всех гостей его больше других интересовал Вайдеман. Ему первому придется доверить свое дитя, своего «Альбатроса». Что он за тип? Самоуверен, как все. Безжалостен, как все. Пялит глаза на Элеонору, как все. Пожалуй, молчаливей других или сдержанней. Хотя этот тип из министерства никому рта не дает раскрыть. Столичный фрукт. Таких особенно приваживала фрау Зандлер. О чем он болтает? О распрях Удета с Мильхом?

Зандлер не смог поймать нить беседы. Но он физически ощутил, как вдруг напряглась ушная раковина сидящего наискось от него Зейца. Всегда, когда Зейц был за столом, Зандлер не выпускал из поля зрения изощренный орган слуха господина гауптштурмфюрера. Он научился ориентироваться по чуть заметному шевелению гестаповского уха, улавливать степень благонадежности затронутой темы. Сегодня ушная раковина Зейца была в постоянном движении — он усердно уминал цыпленка в сметанном соусе. Но вот паровозный ритм движения нарушился: слух напрягся.

Пихт рассказывал о первых сражениях «битвы над Англией».

— Английская печать уже налепила вашему уважаемому шефу ярлык детоубийцы.

— А за что? Уж скорее его следовало налепить Юнкерсу. Бомбардировщики-то его, — вступился за хозяина пучеглазый капитан Франке, второй летчик-испытатель Мессершмитта.

— Ну, у толстяка Юнкерса репутация добродушного индюка. Гуманист, да и только. А бульдожья хватка Вилли известна каждому.

— Да, уж наш шеф не терпит сантиментов, — согласился Франке.

Пихт повернулся к Вайдеману.

— Я тебе не рассказывал, Альберт, про случай в Рене? Вы-то, наверное, слышали, господин профессор. Это было в 1921 году. Мессершмитт тогда построил свой планер и приехал с ним в Рене на ежегодные соревнования. Сам он и тогда уже не любил летать. И полетел на этом планере его лучший друг. Фамилии я не помню, да дело не в этом. Важно, что лучший, самый близкий друг. И вот в первом же полете планер Мессершмитта на глазах всего аэродрома теряет управление и врезается в землю. Удет — он-то мне и рассказал всю эту историю — подбегает к Мессерпшитту, они уже тогда были дружны, хочет утешить его в горе, а тот поворачивает к нему этакое бесстрастное лицо и холодно замечает: «Ни вы, Эрнст, никто другой не вправе заявить, что это моя ошибка. Я здесь ни при чем. Он один виноват во всем». Понял, Альберт? То-то. Я думаю, это был не последний испытатель, которого он угробил. Не так ли, господин профессор?

Все оборвалось в организме профессора. Судорожно собирая мысли, он не спускал глаз с раскрытой, как мышеловка, ушной раковины Зейца.

— Я не прислушивался, господин лейтенант. Вы что-то рассказывали об испытаниях планеров. Я не специалист по планерам.

Элеонора поспешила на помощь отцу:

— Пауль, можно вас попросить об одной личной услуге?

— Обещаю безусловное выполнение.

— Не обещайте, не услышав, Пауль! — Элеонора поджала губы. — Если генерал-директору случится посетить Аугсбург, уговорите его зайти к нам. Я хочу сама его сфотографировать. Его старый портрет уже выцвел.