Евгений Федоровский – Посылка от Марта (страница 20)

— Я пожалуюсь штандартенфюреру! — женщина гордо откинула белокурые волосы.

— Бесполезно, Эли, — Регенбах вдруг выпрямился и в упор посмотрел на Коссовски, — вы неплохо сработали, Зигфрид.

Лишь на рассвете Коссовски добрался до собственного дома. Голову ломило от нестерпимой боли. Он принял несколько таблеток люминала и забылся в мучительном, болезненном сне. Он понимал, что надо ему присутствовать на первом допросе Регенбаха. От первого допроса, как это часто бывает, зависели и остальные допросы. На первом допросе в какой-то мере можно определить характер преступника, его стойкость, мужество или трусость, его поведение в дальнейшем. Но он настолько устал, что Лахузен сам заметил землистый цвет его лица и предложил поехать домой, как следует выспаться. Слишком трудным и нервным был этот день даже для такого опытного контрразведчика, каким был Коссовски.

Через день капитан снова был в Лехфельде.

Для нового «альбатроса» фирма Юнкерса прислала опробованные двигатели, и Зандлер решился снять дополнительный поршневой мотор Ю-211, чтобы не утяжелять нос машины. Впервые после долгого перерыва он решил испытывать «альбатрос» только на реактивной тяге.

— Альберт, — сказал Зандлер Вайдеману перед полетом, — я приказал поставить в кабине киноаппарат. Если вам удастся взлететь, то не забудьте его включить. Кинопленка расскажет нам о показаниях приборов.

— Это в том случае, если я сыграю в ящик? — наигранно наивно спросил Вайдеман.

— Мало ли что может случиться, — Зандлер нервно дернул худым плечом. — Только вы на этот раз должны поставить на карту все. Вы поняли меня, Альберт?

Зандлер пристально посмотрел в темно-серые, чуть зеленоватые глаза пилота.

— После катастрофы в Рехлине мы должны всем господам великого рейха доказать, что «Альбатрос» — это не мертворожденное дитя.

— Понимаю, — на этот раз серьезно ответил Вайдеман.

Бешено взвыли двигатели. Стрелка топливо-расходомера поползла вниз — так грабительски моторы сжигали горючее.

— «Альбатрос», вам взлет! — услышал Вайдеман в наушниках.

Самолет дернулся и рванулся вперед. Вайдеман двинул педали, потянул ручку, но машина не слушалась рулей. Она неслась по бетонной полосе независимо от воли пилота. Вайдеман не мог видеть конца полосы — мешал высоко поднятый нос. Не мог он оторвать и хвост. Раскаленные газовые струи били в бетон, и стабилизатор не попадал в воздушный поток. Почувствовав, что скоро кончится бетонная полоса, Вайдеман убрал тягу и нажал на тормоза. Машина резко качнулась, едва не перевалившись на нос.

«Да ведь только так я сумею поднять самолет! — догадался Вайдеман. — На скорости сто шестьдесят километров я нажму на тормоза, хвост попадет в воздушный поток, и „альбатрос“ станет управляем».

К остановившемуся в конце аэродрома самолету подъехали инженеры и Зандлер.

— Опять не получилось? — спросил обескураженный Зандлер.

— Я не мог оторвать хвост самолета. На взлете он был неуправляем.

— Да, я видел это. Что-то я не рассчитал.

— Разрешите взлететь еще раз, — попросил Вайдеман.

— Что вы задумали? — насторожился Зандлер.

— Попробую на взлете тормознуть.

— Это опасно, Альберт.

Но Вайдеман промолчал. Он отстегнул парашют и вылез из кабины. Подошел автозаправщик. Техники перекинули его шланги к горловинам баков в крыльях «альбатроса».

— Хорошо, сделаем еще одну попытку, — разрешил Зандлер.

Снова с чудовищным грохотом побежал «альбатрос» по аэродрому. На бетон ложились жирные черные полосы. Стрелка указателя скорости достигла 160-километровой отметки. Вайдеман легким нажимом придавил педаль тормоза. «Альбатрос» опустил нос и помчался теперь на основных шасси. Ручка управления упруго впилась в ладонь. «Ага, послушался!» — возликовал Вайдеман.

Теперь он ясно видел полоску аэродромных прожекторов в конце бетонной площадки. Машина достигла взлетной скорости, но Вайдеман ручкой прижимал ее к бетонке и лишь на последних метрах потянул управление рулем высоты на себя.

«Альбатрос» устремился вверх. «Летит, летит!»

— Алло! Я «альбатрос», — закричал Вайдеман, прижав к горлу ларингофон. — Взлет на скорости сто шестьдесят два километра в час. Набираю высоту. Скорость сейчас — шестьсот пятьдесят. Температура газов за турбиной…

— Альберт, — услышал Вайдеман взволнованный голос Зандлера. — Поздравляю, Альберт. Скорость не повышайте. Работайте до пустых баков!

— Хорошо, профессор! Ого, как быстро я набрал высоту!

Вайдеман пошел на разворот. Привязные ремни больно врезались в плечи. Рот скособочило. Кровь прихлынула к глазам.

— Чувствую большие перегрузки, — передал Вайдеман.

— Так и должно быть, Альберт, — немедленно отозвался Зандлер.

Под крыльями медленно разворачивалась земля. Краснели среди светло-ржавых полей и темных лесов Лехфельд, замок Блоков. Вдали голубели Баварские горы и дымил трубами заводов Аугсбург.

Два двигателя Юнкерса жрали топливо с потрясающей быстротой. Через десять минут стрелка расходомера подошла к критической черте. Убирая тягу, Вайдеман понесся к земле. Он удивился приятному наслаждению полетом на «альбатросе». Впереди не было винта мотора и не лезли в кабину выхлопные газы. Звук от работы двигателей уносился назад, и пилот чувствовал лишь мерное дребезжание корпуса да иногда прокатывающийся гром — моторы дожигали топливо.

Над землей Вайдеман выровнял самолет и плавно посадил его на бетонку. В долю секунды он заметил бегущих к нему людей. Весь аэродром сорвался с места — «альбатрос», наконец, увидел небо.

— Полет закончил, — передал Вайдеман и добавил совсем уж некстати для этого момента: — А все же надо побольше опустить носовое колесо, профессор.

Мониторы стояли в разных кварталах Лехфельда. Капитан Флике через каждый час по рации проверял их готовность. Недалеко от автофургона в палатках жили солдаты из батальона охраны. Они были переодеты в форму новобранцев и днем, чтобы не привлекать внимания, маршировали по плацу под крики ретивых фельдфебелей.

Рация заработала в одиннадцать ночи, когда на город опустилась холодная звездная ночь. «КПТЦ 6521 9006 5647…» понеслись в эфир стремительные точки-тире. Сразу же в динамик ворвались голоса функабверовцев, которые дежурили на мониторах.

— Я «Хенке», сто семьдесят три градуса…

— «Бове», сорок семь…

Флике стремительно передвигал на карте Лехфельда красные шнурки с тяжелыми грузиками. В перекрестке этих шнурков Коссовски увидел район авиагородка. Кровь ударила в виски. «Все точно!» — он бросился к выходу к своей машине.

— Мацки! Тревога!

— Куда? — вынырнул из темноты унтерштурмфюрер, начальник отряда охраны.

— Оцепить дома Зандлера, Хайдте, Венделя, Бука!

Шофера поблизости не оказалось, и Коссовски сам рванул машину вперед. Он гнал «оппель», не включая фар. Хорошо, что никто не шатался по шоссе. «Скорей, скорей!» — он нажимал на газ. И, словно угадывая желание хозяина, машина летела на предельной скорости. Коссовски, обычно предусмотрительный, осторожный, на этот раз не думал, сможет ли он один справиться с Мартом или радистом. Он хотел лишь застать их за рацией, у работающего ключа, притаившихся преступников, которые очень долго вредят Германии.

Коссовски всего на мгновение оторвал взгляд от дороги, но в память уже цепко вошли приземистый особняк, освещенное окно кабинета Зейца. Напротив, в желтых акациях, увитый плющом подъезд Зандлера. Бордовые шторы гостиной — там кто-то есть. Нога сама по себе соскользнула с рычага газа на большой рычаг тормоза. Коссовски качнулся на баранку, больно ударившись грудью. Пинком он отшвырнул дверцу и выскочил из машины, выхватывая из кобуры пистолет.

Дверь была заперта. С яростью, которая вдруг приходит в такие моменты, Коссовски рванул ее. Она распахнулась. В коридоре на вешалке — шинели и фуражки. В гостиной громко кричала радиола. На кушетке валялся Пихт. Элеонора сидела у него в ногах. За столом пил водку Вайдеман. Секунду, может быть, все недоуменно смотрели на ворвавшегося Коссовски.

— Где Ютта? — крикнул Коссовски, чувствуя, как ладонь занемела от ребристой рукоятки пистолета.

— Она больна, — прошептала, бледнея, Элеонора. В три прыжка Коссовски влетел на антресоли. С грохотом упала перед ним дверь. В углу на тумбочке горела крошечная лампочка под голубым абажуром. На столе стоял чемодан с зеленым глазком индикатора, рычажки настройки, ключ, полоска бумаги…

— Руки! — Коссовски успел заметить отступившую в темноту Ютту, он увидел лишь белое пятно лица, сиреневый подол ее халата.

«Почему поднимается одна рука?»

Что-то тяжелое упало на пол. Глаза ослепли от яростной вспышки и жара. Чудовищная сила бросила Коссовски вниз. Падая, он ударился затылком, заскреб по ковру, встал и, шатаясь, опаленный, весь ватный, почти без сознания, вывалился в парадное. Почему-то стекленеющий глаз остановился на темном особняке Зейца. Там уже потушили свет. Коссовски уцепился за перила и подтянул вверх свое непослушное тело. Из особняка Зандлера, оттуда, где была комната Ютты, бил огонь и освещал его корчившуюся фигуру. Затухающее сознание еще уловило какой-то резкий звук. Боли не было, только что-то мягкое, сильное ударило в грудь и опрокинуло навзничь.

Он уже не слышал ни сирен, ни криков подоспевших солдат, ни воя пожарных машин. Когда приехала санитарная машина, Коссовски вздрогнул и неестественно вытянулся во всю длину своего роста.