Евгений Федоров – Каменный Пояс. Книга 2. Наследники (страница 17)
«Этот пролезет в знать!» – глядя на сына, мечтал тульский кузнец.
Сдержанный, хитрый Никита ластился к отцу и добился того, что стал любимым сыном. В чаянии наследства сынок жил степенно, держался благонравно. И вот сейчас, почувствовав волю и богатство в своих руках, он решил расквитаться за долгий пост и воздержание.
Яшка Широков сбился с ног, устраивая потехи для господина и девки с золотыми косами. Она была статная и гибкая; без умолку щебетала. Сумрачный кержак – постник и аскет, до беспамятства любивший только завод и деньги, – опасался женщин. Но горячая, вертлявая полька волновала и его своей красотой. «Хороша блудница!» – втайне залюбовался он девкой.
Юлька – так звали экономку – крепко полонила хозяина. Все дни он проводил у нее в светелке. Неистовый, громкоголосый, он становился при полячке покорным, садился у ее ног и часами не сводил глаз с молочно-матового лица красавицы.
В Иванову ночь по наказу хозяина на ближних горах и на островах жгли костры. На елань[1] среди густых елей согнали девок. Сам хозяин, полураздетый и хмельной, восседал у костра подле полячки, одетой в тонкую прозрачную тунику.
Девки плясали у костра, водили хороводы… А в полночь хозяин и Юлька убрели в темный лес искать колдовской цвет папоротника. Так весело для барина проходили многие дни.
Теперь по озеру часто плавали разукрашенные лодки, в воде отражались огни иллюминации. На острове играла роговая музыка. Ее нежные звуки в безветрие далеко разносились по окрестностям.
Юлька придумывала все новые и новые развлечения. Приказчик Яшка Широков, почуяв свободу, хозяйничал себе в пользу – исподтишка, осторожно тащил, что попадалось под руку, и тайно переправлял в раскольничьи скиты. Никита Акинфиевич в своем упоении Юлькой ни о чем не думал.
Полячка любила коней, и хозяин завел тройку вороных. Их привели издалека, из ордынских степей. Конюхом отобрал Никита парня из крепостных – Митьку Перстня. Бежал холопишка от помещика из России, пристал к разбойничьей шайке на Каме, колобродил, да прискучило все и пустился отыскивать вольные земли. Проник вместе с другими бегунами на Камень, а тут демидовские дозоры захватили и приставили к работе. Перстень был легок на ногу, охотник – зимой отыскивал медвежьи берлоги и один на один ходил на зверя с рогатиной. Небольшого роста, проворный, с маленькими глазами, сверкавшими из-под густых нависших бровей, он и сам походил на лесного хозяина. Никто лучше его не мог объезжать коней; он-то и обхаживал тройку вороных бегунов. Он запрягал ее в нарядную упряжь, украшенную серебряным набором, пристегивал валдайские колокольчики и, в красной атласной рубашке, в кучерской шапочке набекрень, садился на облучок.
– Во весь дух, Митенька! – просила Юлька, усаживаясь в легкую колясочку рядом с Никитой.
Перстень умел потешить красавицу, – он и сам любил бешеную скачку. Выехав на дорогу, Митька посвистом горячил коней.
Заслышав знакомый призыв, коренник Игрень-конь, высокий длинноголовый скакун с тонкими сильными ногами, мгновенно оживал, раздувал влажные трепетные ноздри и входил в азарт. Легко и плавно он брал с места, все больше и больше с каждой минутой ускоряя свой бег. Играя, он легко выкидывал тонкие крепкие ноги и мчал, склоняя набок косматую голову и кося злыми фиолетовыми глазами. Пристяжные рвались в стороны и, потряхивая гривами, стлались над дорогой.
Разливались-звенели колокольчики…
Полячка, сбросив кашемировую шаль, сияя золотой головкой, вскакивала с сиденья, кричала:
– Быстрее, Митенька!
Ухватившись за плечо ямщика, она колотила его маленьким крепким кулаком в спину:
– Горячи, Митенька!
Перстень рявкал на весь лес, ярил коней. Желтая пена клочьями падала из горячей пасти Игрень-коня. В ушах свистел ветер, рвал и расхлестывал Юлькины косы. С развевающимися пышными волосами, раскрасневшись, она кричала:
– Ах, добже! Ах, добже!..
Оборотясь к Никите, она скалила острые беличьи зубки:
– Пане! Пане, что жмуришься?
От быстрой езды у Демидова кружилась голова. Он крепко держался за сиденье и, разглядывая подружку, восхищенно думал: «И до чего ж хороша девка!»
Так они могли мчаться до тех пор, пока не унималась горячая кровь Юльки. Тогда Перстень сдерживал коней, разудалый звон бубенцов переходил на мелодичный, и хозяева мало-помалу приходили в себя.
В один из дней тройка вороных вынесла хозяев на простор.
Стоял тихий предвечерний час, когда сиреневые дали казались прозрачными. Раскаленное солнце медленно погружалось в зеленый океан лесов. Затихали птицы, угасал шум. На дорогу ложились лиловые тени. Только неугомонный красноголовый поползень где-то выстукивал под зеленым навесом хвои.
Натянув вожжи, Перстень гнал коней.
Казалось, не кони мчались, а кружила, уходила из-под звонких копыт накатанная дорога, бежали мимо лес, кусты, мелькали падуны-ручьи, сверкали озера.
Солнце погрузилось в бор, и разом вспыхнули и озарились багровым пожаром стволы сосен. Чудилось, пылал весь лес, охваченный алым пламенем.
Юлька завороженно смотрела на игру вечерних красок.
– Как дивно, пане! – ластилась она к Никите. Огромный, румяный от зари, он могуче обнимал ее худенькие плечи.
Кто-то темный, лохматый перебежал дорогу.
«Медведь!» – догадался Демидов, и в этот миг кони рванулись вперед. Изо всех сил натянул Митька вожжи, закричал любимому Игрень-коню:
– Тишь-ко! Тишь-ко!..
Но встревоженный коренник, закусив удила, как вихрь мчался вперед. Жарко дыша, вздрагивая всем телом, сбившись с плавного ритма, из стороны в сторону кидались пристяжные.
Коляска подпрыгивала, кренилась от ударов об узловатые корневища. Кони мчались в раскаленный пожар зари.
Впереди мелькнул Аликин-камень, за ним в пропасть низвергался падун-ручей. Здесь дорога круто сворачивала влево. Но черные демоны-кони ничего не хотели знать – неслись к бездне…
– Пан, пан, мы пропали! – по-детски плаксиво закричала Юлька. – Ратуйте, люди добрые!..
Румянец сошел с ее лица, полячка побледнела; беспомощно и жалко дрожала коричневая родинка на вздернутой пухлой губе. Демидов схватил ее за руки и, заглядывая в до смерти перепуганное лицо, спросил насмешливо:
– Ага, умирать-то страшно?
Она вырвала руку и стала креститься всей ладошкой:
– Иезус-Мария… Оборони, Боже…
Аликин-камень грозно вставал на пути все выше и выше.
«Или о скалы разнесет башку, или вниз сверзнет?» – хладнокровно прикидывал Демидов.
Он крепко ухватился за ремни, чтобы не выпасть, и тянул Юльку к себе.
– Ну, замолчи!.. Ну, замолчи, дура!..
– Стой!.. Стой!.. – исступленно закричал Перстень и, оборотясь к Демидову, предупредил: – Держись, хозяин!..
Неумолимо близилась бездна; с каждым мгновением нарастал необузданный рев горного потока. Секунда, другая – и гибель…
Все замерли. Казалось, кровь остановила бег.
Но что это?
Из кустов на дорогу выбежал высокий проворный человек. Он неустрашимо кинулся навстречу взбешенным коням.
«Пропал человек!» – безнадежно подумал Никита и закрыл глаза.
Но чернобородый лохматый молодец на бегу схватил за гриву коренника и повис на удилах…
И как ни отряхивался головой Игрень-конь, не сбросил дерзкого и неумолимого удальца.
Пробежав еще десяток шагов, Игрень вдруг одумался, умерил бег и стал стихать. За ним одумались пристяжные. Черномазый бродяга что-то выкрикивал, ворчал. И они, чувствуя властную силу, присмирели.
Вороные сдержались на краю бездны.
Демидов с изумлением и восторгом смотрел на цыганистого жилистого молодца, стоявшего на дороге. Черная волнистая борода буйной порослью охватила все его лицо; она взвихрилась, и в синеватой черни ее весело сверкали белые зубы.
– С тебя доводится, барин! – простодушно сказал он заводчику и придвинулся к коляске.
Всплеснув руками, Юлька с криком бросилась к нему на грудь и, внезапно охватив шею, крепко поцеловала бродягу в губы.
– Ух, ты! Вкусно-то как! – прокряхтел он и огладил бороду.
– Отколь ты, леший, брался? – ревниво накинулся на него Митька Перстень.
– Где был, там нет, где ходил, там след! – насмешливо отозвался цыган.
– Кто ты? – спросил Демидов, заглядывая в его бесстыжие глаза.
– Беглый! – нисколько не смущаясь, нагло ответил бродяга.
– Откуда сбег? – дивясь наглому признанию, спросил Никита.
– С Алтая сбег. Бергал[2] я! – расправил широкую грудь черноглазый.