Евгений Федоров – Каменный пояс. Демидовы. Наследники (страница 38)
На душе Сеньки стало неспокойно. Свет в горнице погас. «Укладываются спать», – подумал Сокол, и ревнивое чувство обожгло его. Потайным лазом он пробрался на сеновал; сердце продолжало гудеть; в висках стучала кровь. Он жевал, грыз духмяные стебли высохших цветов; расстегнул ворот рубахи, но ночная прохлада не остудила его, и сон упорно не шел. В щель видны были звезды, и одна из них – самая крупная – синеватым светом мерцала над зубчатой елью…
Ночная тишина; за стеной хозяйский конь хрупал сено.
Сенька спал или не спал – не помнит. Открыл глаза, перед ним стояла Аннушка. В правой руке она держала топор.
– Вставай, – строго сказала она ему. – Вставай! Он спит. Самое время…
Кержачка подала ему топор, он послушно взял его. Она в ожидании опустилась на траву.
– Иди, что ли! – сказала она злым голосом.
Сенька покорно поднялся и опустился в лаз. Долго стоял он перед дверью; за ней гудел богатырский храп; толкнул дверь – она без скрипа подалась.
«Обдумала и петли смазала», – обожгла Сеньку догадка.
Акинфий Демидов лежал на лавке, положив голову на седло…
Аннушка, чутко насторожившись, долго поджидала беглого. На сеновале посветлело. Из лаза показалась курчавая голова Сеньки; потом весь он вылез грузно, словно налитый свинцом. Тяжело поднимая ноги, он медленно взобрался на сеновал и опустился рядом с ней. Зло отбросил топор. Глаза Сеньки потемнели, он опустил их. Руки дрожали. Аннушка протянула руку и приласкала кудри. Торжествующим голосом спросила беглого:
– Прикончил?
Он отвел ее теплую руку, решительно потряс головой:
– Не могу. Не разбойник я…
Лицо кержачки побледнело; она поднялась и, шатаясь, высокая, стройная, пошла к выходу.
Над бором широким заревом занялась заря. Сенька видел, как Аннушка сидела на пне подле избушки и горько плакала.
Акинфий Демидов умчался на завод, а Сенька Сокол два дня рыскал по лесу. Неспокойные думы терзали сердце.
«Эх, Аннушка…» – и сам досказать не мог. Загадывал и не мог отгадать: люба или не люба?
Был рядом Акинфий, лютый враг, и умчался. «Зачем упустил? – укорял себя Сенька. – Неужто одни разбойники убивают?..»
На третий день, утихомиренный, он вернулся на знакомую поляну. Перед избушкой стояла Аннушка. В синей кофточке, простая и близкая, она пристально смотрела на тропку – поджидала кого-то.
Завидев Сеньку, пошла ему навстречу с ласковой улыбкой:
– А я-то думала – и не увижу боле…
Сенька взял ее теплую руку, и они вошли в избу. Она, как хозяйка, накормила его. Там, где сидел Акинфий Демидов, сидел он – Сенька Сокол. Кержачка любовно смотрела на беглого.
Насытившись, он поднялся из-за стола. Аннушка подошла к нему и просто положила руки на его плечи. Заглядывая ему в глаза, спросила:
– Отчего хмурен?
– Порешил я – уйду.
– Что ты? – вскрикнула Аннушка. – Аль плохо тебе тут? Ушел ты, а сердце мое изболелось. Люб ты мне, – прошептала она и приникла к Сенькиной груди. – Не уходи, Сеня. Страшно мне одной тут.
Он бережно усадил ее на скамью, сам сел рядом:
– Не могу тут. Демидовским духом разит…
Кержачка предложила:
– Уйдем в скиты!
– Пошто в скиты! Не дорога мне туда. Вольной жизни хочу. Подамся в Башкир-землю.
– Любимый ты мой! – На глазах кержачки заблестели слезы. – Неужели покинешь меня? Уйду, куда хошь уйду за тобой. Одна я на белом свете и вся тут…
Он помолчал, тряхнул головой и сказал горячо на призыв кержачки:
– И ты мне люба, Аннушка, да жаль мне тебя, ласточка. Спородила меня мать, видать, не для любви. Ярость во мне горит против кровожадных бар! Не любовь и ласка манят меня, а жжет сердце месть. Может быть, и голову отрубят мне, и оголодавшие вороны кости мои растаскают, но пойду я против них… А ты иди в скиты одна… Кругом камни, лес, найди свою потайную тропку, беги от Демида.
Аннушка сидела бледная, молчаливая. По лицу катились горькие слезы. За окном глухо гудел бор. В избе стояла тишина. Кержачка встала и сказала тихо:
– Что ж, не судьба, значит. Пусть по-твоему… И я сегодня уйду, немило мне все тут…
В темную июльскую ночь над бором краснело зарево. Приставы с невьянских крепостных башен, заметив далекий пожар, доложили Акинфию Никитичу:
– Не заимка ли горит?
Утром Акинфий Демидов оседлал коня и помчался в лесную избенку. Подъезжая, всадник издали почуял гарь. На поляне, над оврагом, догорали бревна. Акинфий прошелся по пепелищу, поворошил шестом и ничего не нашел: «Неужели и кости погорели?..»
К синему небу тянулся сизый горький дым. Опаленные сосны качали черными вершинами. Демидов вскочил на коня и хмурый вернулся в Невьянск…
Глава девятая
В солнечный день в небе кружили ястребы, выглядывая добычу; зеленые березки, шелестя под ветром, бросали на пыльную дорогу зыбкую узорчатую тень.
Ехал Никита в плетеном коробе, поставленном на гибкие жердочки, запряженном парой гнедых башкирских лошадок. Торопился на стройку. От неустанных разъездов и забот он стал поджарым, нос закорючился, походил на орлиный клюв. Как-то в забое Никита повредил себе ногу и теперь ходил с костылем.
Дорога шла лесная; поглядывая, как коршун, по сторонам, Никита посвистывал; кони бежали ходко. На повороте, в чащобе у дороги, Никита заметил человека. Наметанным глазом он угадал в нем беглого. Шатун сидел, по-татарски поджав под себя ноги, голопупый, искал в снятой рубашке паразитов, голова у него не по туловищу большая.
– Ишь ты! – свистнул Никита; кони встрепенулись.
Бродяга вскочил; Никита заметил: у шатуна ноги кривые, дугой.
– Стой! – крикнул Демидов, выхватив из-за пазухи пистолет. – Пристрелю!
Беглый застыл; штаны у него – рвань. Демидов осадил коней и поднял глаза на бродягу:
– Кто?
Шатучий человек глянул на заводчика и хрипло выдавил:
– Каторжный.
У ног беглого лежала истрепанная рубаха, живот расчесан до крови. Бродяга покосился на Демидова и ухмыльнулся.
– Я от деда сбег, от бабки упер, от каторги ноги унес, – начал он скороговоркой, смело глядя на Демидова.
«Не пужлив, дьявол», – довольно подумал Никита и пригрозил:
– И дед твой и бабка – конопатые и дурни простоволосые, а от Демидова не сбегишь. У Демидова – руки длиннющие. – Никита засунул пистолет за пазуху, взял костыль. – Ну! – Заводчик насупился.
– Что «ну»! – огрызнулся бродяга. – Пока не запряг, не говори «ну». Плевать, что ты Демид.
– Ух ты, черт! – выругался Никита. – Надевай рвань, тошно на пузо смотреть, да садись в короб. Никуда не сбегишь, на завод приставлю…
Бродяга помялся, махнул рукой: «Эх, была не была!»
Он надел рубаху, подошел к возку и вскочил в короб; глаза беглого воровато бегали.
– Как звать-то? – строго спросил Никита.
– Ты мне не допросчик, а я тебе не ответчик. На каторге по-всякому величали, кто Козьими Ножками, а кто Щукой. – Беглый нагло смеялся в лицо Демидову.
– Не рыпайся, ерник, – пригрозил Никита. – Огрею костылем.
– Попробуй – я сбегу, – сплюнул бродяга.
– Вот леший! – засмеялся Демидов; бойкость бродяги ему нравилась. – Ну куда ты сбежишь? Кругом мои заставы, боры да скалы, а пузо у тебя пусто; жрать-то хочешь?
– Хочу! – обрадовался бродяга. – Третий день не жрал. Может, покормишь, али скуп от богачества? – Беглый оглянулся на Демидова.