Евгений Федоров – Каменный пояс. Демидовы. Наследники (страница 27)
Ответ на просьбу Бажениных долго не приходил, так как царь пребывал в Голландии. Но по возвращении из-за границы Петр Алексеевич немедленно написал братьям грамоту, в которой подробно изложил не только мотивы своего разрешения, но и льготы и указания, как лучше наладить кораблестроение.
Баженины оправдали надежды царя: без проволочек построили верфь и заложили два судна-фрегата: «Курьер» и «Святой Дух». Они оснастили корабли своими парусами и канатами, к этому времени предприимчивые братья обзавелись уже прядильным и парусным заводами…
И вот на заре, когда солнце только что позолотило вершины елей, на реке показался фрегат. Баженины и все работники высыпали на берег. В корабле они узнали трофейный фрегат, только что отбитый у шведов, дерзнувших напасть на Новодвинскую крепость. А вот на борту стоит великан и размахивает треуголкой. «Батюшки, да это сам царь!» – ахнули Баженины и испугались. Сдавать вновь отстроенные корабли самому царю им показалось страшновато. Петр Алексеевич сам заказывал фрегаты и сам в случае чего может сгоряча учинить расправу. Одно только и оставалось в утешение – фрегаты по царскому слову были отстроены весьма быстро, в небывало короткие сроки.
Рядом с фрегатами строились торговые суда самих Бажениных. По приказу Петра Алексеевича спустили шлюпку, и он сразу перебрался на вновь отстроенный фрегат. Туда поспешили с мастерами и Баженины. Петр обнял братьев, расцеловал:
– Спасибо, весьма тронут поспешанием…
Царь внимательно осматривал корпус и управление судна, лазил в трюмы, испытывал паруса, канаты и всем остался доволен.
– Добры, добры! – повторял он. – Ай да Баженины! Ну, чем вас отблагодарить, ко времени выручили вы державу Российскую…
В сопровождении мастеров и хозяев царь обошел и второй фрегат, затем всю верфь, сделал много полезных указаний, и ему захотелось поглядеть с колокольни на окрестности Вавчуги.
– Как река Двина растекается? Добра ли для кораблей наших?
Вместе с Бажениными он поднялся на звонницу и долго не мог оторваться от созерцания изумительных зеленых придвинских заливных лугов, от сине-дымчатых ельников, корабельных боров, уходящих к горизонту от просторов Двины с ее заливами и островами. У тихих плесов приютились деревянные селения, а на пастбищах бродили большие стада.
– Хорош край! – одобрил Петр.
– Сердцем приросли к нему, ваше величество! – отозвался старший Баженин.
– Гляди, лесу сколько! Кораблей, тесу на века хватит! Проси, Баженин, все тебе отдам!
– Как, и людей, что в селениях живут? – удивился Баженин.
– Насколько хватает глаз, все подарю! – отрезал царь.
– Земно кланяюсь за вашу царскую милость, но не обессудьте, не для нас она! И за себя, и за брата отказываюсь! – поклонился старший брат Осип.
– Ты что, одурел? – резко спросил Петр, а у самого в глазах заиграли довольные огоньки.
– Ваше царское величество, рассудите сами! – начал Осип. – Люди, кои населяют видные отсюда селения и деревни, выходцы из вольного Новгорода. Они и север покорили, и по морям ходили! Кипучая у нас, новгородцев, кровь! Нет, государь, не хочу владеть я подобными себе… Не по плечу задача! Спасибо, государь, за заботу…
Царю понравился ответ старшего Баженина. Он молча слез с колокольни и приказал вести себя в дом. Петр Алексеевич велел созвать и усадить за стол мастеров и плотников, которые привержены корабельному делу. Он первый поднял чару за добрых корабельщиков.
Царь перецеловался с женками братьев и стал угощаться. Баженины несказанно были рады и по простоте душевной наугощали царя «до зела». Пребывая под изрядным хмелем, Петр Алексеевич стал хвастаться. К слову пришлось, поведал гость, что в Амстердаме он как-то остановил крылья мельницы-ветрянки.
– Силен! – похвалил хитроглазый плотник. – Силен царь!
– Не веришь, лукавец? – догадался по взгляду царь и закочевряжился: – Хочешь, то ж с водяным колесом на пильне сделаю?
– Да что ты, батюшка-государь, с дураком связался! – испугались Баженины. Знали они страшную мощность водяного колеса своей пильни. Не только от человека, но от дуба останутся одни ошметки. Беда, как сильна! Старший, Осип, подмигнул младшему, Федору: «Распорядись немедленно!» Раскуражившийся царь вышел из-за стола и направился к пильне. За ним поспешили гости. Но только что подошел Петр Алексеевич к колесу, оно замедлило движение и, как только царь подставил свое плечо, оно с легким скрипом остановилось.
– Теперь сам вижу, государь, что в Амстердаме и впрямь не выдумка твоя была! – заулыбался плотник.
Царь махнул рукой и попросил отвести его на покой. Солнце закатилось за ельник, а Петр Алексеевич завалился в хозяйскую перину и захрапел. Наутро он проснулся рано – побаливала голова. Поднялся, а Баженины были тут как тут.
– Как будто я дурость под Бахусом[12] совершил? – спросил царь.
– Что-то не припомним, государь!
Петр Алексеевич встал, умылся, расцеловал Баженина.
– Молодец! Все насквозь вижу: и царское слово мною сдержано, и хвасть моя наказана! Хвалю! Жалую тебя…
Оба Баженины упали царю в ноги. Государь подарил братьям-корабельщикам 2470 десятин доброго леса.
– Стройте корабли, крепите державу нашу, дабы ни один иноземец и пикнуть против нас не посмел!
В полдень вновь отстроенные фрегаты «Курьер» и «Святой Дух» отплыли в Архангельск. И там Петр не мешкал: в течение нескольких дней он посадил четыре тысячи солдат, погрузил большие запасы провианта на тридцать кораблей и отбыл в Соловки.
Через несколько дней фрегаты остановились под стенами Соловецкой обители подле Заяцкого острова. Прослышав, что на судах находится царь, наехали монастырские старцы и пригласили царя на отдых да допытывались, куда он путь держит.
Петр был несловоохотлив с монахами, однако от гостеприимства не отказался, съехал на островной берег и осмотрел монастырь. Соловецкие острова со своими лесами, озерами, церквами, скитами, горами понравились Петру Алексеевичу. На лужайках паслись стада оленей. Стены монастыря крепки, серы от мха; государь наказал еще укрепить их. Архимандрит Фирс подле монастыря отслужил молебен, однако царь был сильно озабочен, молился плохо, угрюмо поглядывал в даль северного взволнованного моря и чего-то поджидал. На Соловецких островах чуялось приближение осени, перелетные птицы уже улетели, только беломорские чайки с печальным криком носились над судами, поскрипывали мачты, да в снастях свистел ветер.
В середине августа со стороны кемского берега под белым парусом пришла утлая рыбацкая шхуна; Петр оживился. Вскоре на фрегат взобрался офицер с суровым обветренным лицом; царь радушно принял его, увел к себе в каюту и, усадив против себя, спросил:
– Как сержант Михайло Щепотьев выполнил мой приказ?
– Все в точности выполнено им, ваше царское величество! – четко и коротко ответил офицер.
Петр Алексеевич разгладил кошачьи усы, лукаво улыбнулся. Ответ офицера ему понравился. При таком разговоре для посторонних не раскрывалась тайна. А тайна эта была такова. 8 июня 1702 года государь вызвал к себе отмеченного им ранее деятельного сержанта Преображенского полка Михайлу Щепотьева и вручил ему указ, а в нем повелевалось: «Проведать ближайшего и способного водяного и сухого пути к Олонцу и Новгороду».
Михайло Щепотьев хорошо знал нрав своего государя по Преображенскому полку и в быстроте решений всегда подражал царю: уже в конце июня он собрал со всего Беломорья, Заонежья и Каргополья несколько тысяч крестьян и начал «чистку» пути от Нюхчи до Повенца, расположенного на севере Онеги-озера. Стояли тихие белые ночи, и работа посменно велась круглые сутки. Валили беломорцы и заонежцы лес для пристани и мостов, вырубали просеку, мостили зыбуны-болота, ладили переправы, взрывали и убирали огромные скалы с перевалов. Со всего края сгонялись подводы и ладьи, необходимые для переброски царя с войском. Все делалось втайне, и в разговорах царь Петр это тщательно скрывал.
Пронзительно взглянув на офицера, он спросил:
– А донесение о том сержанта Щепотьева имеется?
– Так точно, ваше царское величество! – поднялся и стал во фронт офицер. Он добыл из-за обшлага мундира запечатанный пакет и вручил царю.
Петр вскрыл его. Сержант Михайло Щепотьев доносил государю:
«Известую тебя, государь, дорога готова, и пристань, и подводы и суда на Онеге готовы… А подвод собрано по 2-е августа 2000, а еще будет прибавка, а сколько судов и какою мерою, о том к милости твоей роспись с сим письмом».
Офицер выложил перед государем и роспись.
Петр Алексеевич остался доволен.
– Думается мне, трудов предстоит еще много, но главное сделано: люди и подводы есть! Протащим фрегаты!
– Непременно, ваше царское величество! – согласился офицер.
На другой день с ранней зарей фрегаты отплыли от Соловков; крикливые чайки долго провожали корабли, пока они не исчезли в серой мути скудного северного утра.
В деревне Нюхче на кемском берегу войско высадилось. Среди ползучих хилых березок стояли унылые избенки, кругом белели палатки, темнели шалаши, дымились костры, пять тысяч белозерских, каргопольских, онежских крестьян да поморов во главе с сержантом Михайлом Щепотьевым поджидали царя.
Высадив войско, корабли повернулись и ушли в море; остались два фрегата: «Святой Дух» и «Курьер».
Поморы с любопытством разглядывали государя. Одет он был в поношенный кафтан, на ногах высокие козловые сапоги. Петр был брит, при смехе топорщил усы. Он прошелся по берегу, усеянному камнями, и подолгу всматривался в дали. Возле долговязого царя стоял крепкий загорелый онежец, туго подпоясанный кафтан его пропах рыбой. Петр сиповатым голосом спросил у онежца: