Евгений Ершов – Орден Змей (страница 23)

Заморыш вновь ткнул меня в бок, кивая головой на стремительно бледнеющую Веру. В тот день мы проводили ее до дома, пытаясь развлечь всякой чепухой, и это, кажется, даже получилось. От родителей, конечно, получили нагоняй и усиленные трудовые подвиги. В общем, чем больше вдумывались в происходящее, тем больше нестыковок и сомнений было видно.

Генка, слава богу, не оказался помешанным клептоманом. Он действительно хотел утащить пару книг, листов и рукописей, но только потому что они показались ему очень странными. В этих бумагах он увидел те же странные символы, что были на заборе Юхневича — песочные часы и прочее, в других были слова типа «ритуал», «жизнь и смерть», «орден», «захват времени». Всё это добавило уверенности Заморышу, что что-то не так с этим известным «своим добрым нравом» аптекарем.

От постоянных размышлений про Юхневича, который, видимо, икал теперь день и ночь не переставая, нас отвлекло происшествие, вновь живо напомнившее мне про родителей. Сначала мы услышали об этом на семейном ужине, а на следующий день разузнали подробности в гимназии. Вновь пьяный ямщик с пением гимна Российской империи наехал на толпу ломокненцев. Как итог — семь погибших и полтора десятка покалеченных людей.

Всё было как тогда, на День мертвых. Пьяный ямщик гнал лошадей, что есть мочи, и влетел в толпу людей, собравшихся на четверговый торг на Нижней площади. Зачем и куда он гнал, с чего так напился, кого вез — на все эти вопросы чуть не растерзанный толпой ямщик не мог дать вразумительного ответа.

Учитель истории в гимназии, Загорский, с которым мы уже были знакомы, благодаря поискам Зигрида (так-то история начиналась позже, с третьего класса) посетовал, что вот уже не в первый раз такое случается в Ломокне. «Два-три раза в год, а бывает, и чаще. Уж сколько не проверяли ямщиков, сколько не пытались предотвратить — ничего не помогает». Задумавшись, мы с Генкой поняли, что учитель прав. Действительно, такие наезды случались и раньше, просто как-то проходили мимо сознания. Раньше, до родителей…

И вот в воскресенье похороны. Снова Петропавловская кладбищенская церковь, действительно ставшая, как и предрекала баба Нюра, «моим храмом». Снова ряд богато и бедно украшенных гробов. Плачущие родственники, профессиональная плакальщица задает тон. Я читаю неусыпающую Псалтырь, дьякон кадит, отец Спиридон совершает отпевание. Всё тоже самое, всё, как и всегда.

А потом заболела Машка. Обычное дело. Все вокруг болели, осень с ее дождями и промозглым ветром принесла в город простуды. Почти всё семейство Заморовых слегло, я тоже шмыгал носом, но держался. У сестрицы поднялась температура, и сбить ее не получалось. Вызвали городового врача Золовского. Это был невысокого роста мужчина, полный, с толстыми проворными пальцами.

Видно было, что он вымотан множеством вызовов к больным. И хоть народ в городе предпочитал лечиться в основном народными средствами, всё равно врачей явно не хватало. Модест Александрович долго осматривал сначала младшего Заморова — Лешку, а потом и сестру Машу. Качал головой, выписывая рецепты.

Золовский пах лекарствами и дождем. С удовольствием угостился горячим чаем, да и от стопки водки не отказался. Его шприцы, трубочки, порошки и микстуры, какие-то странные железяки вызывали у меня подспудный страх. Генка же, заодно со всеми подвергнувшийся осмотру, хоть и был почти здоров, чуть не довел врача до инфаркта, пытаясь схватить всё это и осмотреть со всех сторон, беспрестанно задавая вопросы — «а что это? а это зачем?» Лишь пригрозив Заморышу душеспасительной клизмой, Модест Александрович смог освободиться от него.

Рецепт для младших детей был выписан в аптеку Юхневича в доме Тыровых.

— У него скидки на лекарства для детей, — заметил Золовский.

— Да как-то неудобно… после происшествия, — начала Ефросиния, но врач перебил ее.

— Слышал, слышал, хе-хе. Но вы не сомневайтесь. Идите к нему, здоровье детей важнее. У него всё качественное, — разубедил доктор мать семейства.

Заплатив Модесту Александровичу и долго благодарив его, Ефросиния сама сбегала за лекарствами для младшеньких. Как она рассказала нам, прилипшим с допросом, аптекарь сначала довольно холодно встретил ее, но потом, когда узнал, для кого лекарства, переменился. «Дети — это самое важное!» — горячо воскликнул Юхневич и стал собирать лекарства, удалившись в лабораторию. И действительно сделал большую скидку — почти на треть дешевле продав пилюли и микстуры.

На следующий день детям немного полегчало, но потом началось ухудшение. Вновь был вызван Золовский, удивлялся, что лекарства не помогают, выписал новые, но больным становилось всё хуже и хуже. Приходил отец Спиридон и соборовал Лешку с Машей. И родители, и мы не знали, как себе найти место. Температура не спадала, лекарства не помогали, у детей начался жар, они бредили.

Машка всё звала маму, папу и меня. Я сбегал в ближайшую церковь и молился, в остальное время не отходил от сестры и от Лешки, которого уже воспринимал, как младшего брата. Учеба и всё остальное было заброшено. Каждое мгновение я боялся, что сестра может умереть. Не мог представить себе, как переживу это. Ефросиния, похоже, вообще не спала несколько дней. Николай выглядел ненамного лучше. В эти дни я начал называть их мамой и папой вместо «тети» и «дяди».

Целый день сестру бросало то в жар, то ее охватывал озноб. Вновь пришло время давать лекарства. Я сидел на кровати и держал сестру за руку. Мои мысли еле ворочались, наступило какое-то отупение. Видел, как Ефросиния читает рецепт городового врача, как наводит микстуру, разводит теплую воду, чтобы запить микстуру, как с надеждой смотрит на градусник и грустнеет, как садится на стул рядом с кроватью, как наливает микстуру в чайную ложку, как одной рукой приподнимает голову Машки, а другой подносит ложку с лекарством к ее рту.

Что-то перемкнуло внутри меня. Еще до конца не понимая, что я делаю, я закричал: «Нет!», и выбил ложку с микстурой из руки Ефросинии. Она в шоке посмотрела на меня. С соседней кровати вскочил сидящий с младшим братом Генка.

— Ты что делаешь, Зло? — выпучив глаза, сказал Заморыш.

— Это… не лекарство… Не надо его давать… это Юхневич, Золовский… надо промыть желудок, — я бессвязно бормотал, не зная, за что схватиться, — надо вызвать другого врача, пусть сделает промывание желудка!

Ефросиния сидела на стуле, не в силах пошевелиться и только смотрела на мечущегося меня. Я же выхватил у нее воду и попытался напоить Машку. Она вдруг пришла в себя, прошептала: «братик, ты пришел».

— Надо выпить, давай, Машка, давай, — я, почти плача, пытался напоить ее.

Мама наконец очнулась от ступора и убежала. Генка тоже стал поить теплой водой своего брата. Наконец, пришел какой-то человек в белом халате, наскоро осмотрел детей, и поставил обоим клизмы, выписал новые лекарства. На следующий день детям стало лучше и они постепенно пошли на поправку.

Глава 14

Смородина

Стоя за клиросом в кладбищенской церкви, облаченный в желтый стихарь, я с трудом сдерживался, чтобы не заплакать или наоборот, начать ругаться и всё крушить. Глядя на череду маленьких гробиков, я представлял, что, не выбей я тогда лекарство из рук мамы Ефросинии и не вызови другого врача, мы сейчас отпевали бы сестру и младшего Заморова.

Плачущие родители, плакальщица баба Нюра, тяжелое лицо священника, хоть и привычного к своей профессии, но всё же, всё же… Такое даже тут я видел в первый раз. Конечно, детей в кладбищенской Петропавловской церкви то и дело отправляли в последний путь. Многие умирали в первые пару месяцев после рождения, другие в возрасте до пяти-шести лет. Но сейчас их было очень много.

Я был уверен, что во всём виновата банда Юхневича и Золовского. Возможно, и полицейский пристав Яков Клоков, уж больно подозрительно он вел себя тогда в моем бывшем доме на Ломокненской улице. Конечно, какие-то дети, пожалуй, умерли и сами по себе, от болезни, но далеко не все, не так много.

Мою злобу и желание бежать и крушить останавливал только печальный опыт с попыткой выкрасть дневник. Надо было сначала всё хорошенько обдумать, а уж потом… Поэтому я стоял за аналоем, и читал книгу Псалтырь. «…настави мя правдою Твоею, враг моих ради исправи пред Тобою путь мой». А еще надо было становится сильнее. Мы с трудом справились пусть и с огромным, но всё же совершенно обычном псом. Если бы не друзья, то не факт, что я победил бы, а если бы всё же и порвал Дружка, то какой ценой?

Когда всё улеглось и Машка с Лёшей окончательно выздоровели, само собой прошло и наказание. Никто о нем больше не вспоминал, болезнь всё перекрыла. Мы с Генкой решили, что пора бы опять начать бегать по утрам. По традиции, пришли на Конную площадь ранним утречком, свет еще только пробивался. С радостью увидели после долгого перерыва Ваську, он был как отрезанный ломоть от нашей ученой компании — один трудился в семейной кузнице по мере своих сил.

Оказалось, Васька один только и продолжал уже целую неделю посещать наше подземелье и тренироваться. Обменялись новостями, и решили сегодня же найти остальных. Илья Шамонкин обнаружился в семинарии и поведал нам, что до сих пор наказан, и что ему запретили водиться с нашей компанией. Парень краснел, когда это говорил, и мы все вместе сходили поговорить с его отцом на Никольскую улицу. Всё оказалось не так страшно, и Шамон был теперь опять с нами.