Евгений Ершов – Орден Змей (страница 18)

Наш самодельный Орден Змей крепко обосновался в ее подземелье, где мы собирались по несколько раз в неделю. Из снов про Ормара я начинал понимать, как контролировать свое сознание. Нужно было зацепиться за какое-то яркое воспоминание, событие или важного человека, и пытаться держать за него, пока одновременно представляешь, как пожираешь Егора Героева. Мне стало даже как-то жаль трактирщика — столько раз в своем воображении я хрустел его лысой черепушкой.

Теперь я-Ваня следовал в уроках превращения за мной-Ормаром. Он неизменно опережал меня, и тут мне сильно помогали записи, которые я делал в ученических тетрадях, то и дело ставя кляксы, спеша выплеснуть на бумагу всё, что было во снах. Моим якорем в мире живых стала, конечно, Машка. Сестрица пришла в себя, и уже называла Николая и Ефросинию Заморовых папой и мамой. Я же пока не мог заставить себя это делать, каждый раз вспоминая своих родителей.

А еще через несколько месяцев, в сентябре, для всех орденцев наступила новая жизнь. Мы с Генкой поступили в ломокненскую мужскую гимназию, находившуюся недалеко от Соборной площади кремля. Илья Шамонкин учился теперь рядом с нами в Духовном училище. В народе же по старой памяти училище часто называли Семинарией. В училище шли в основном дети из поповских семей, а такие, как Илья, были исключением.

Вера была отдана в женскую гимназию на Няптицкой улице, что тянулась, выходя из проезда Няптицких ворот. Лишь Васька Старцев не продолжил образование, ограничившись умением читать и писать, а также знанием четырех действий арифметики: у его родителей не было денег на образование своих отпрысков, к тому же было непонятно, зачем кузнецу образование.

Проснувшись однажды утром под перестук осеннего дождя за окном, и записав всё, что помнил из сна, не слишком ясного и важного, я взглянул на календарь, висевший справа от стола. Сегодняшнее число было обведено красным карандашом: прошло ровно полгода с Дня мертвых, когда погибли мои родители. После занятий в гимназии пошел в ставшую родную кладбищенскую церковь, и как всегда, нашел там бабу Нюру.

Прошел к месту на кладбище, где покоились все мои родные. Так случилось, что никого из них не осталось в живых, и потому мы оказались у Заморовых, а наш дом был продан Казимиру Юхневичу — дворянину и владельцу аптекарского магазина в доме Тыровых. Зачем богатому аристократу был нужен скромный дом на самой окраине города, было совершенно непонятно. За нашей Ломокненской была еще совсем маленькая Троицкая улица, названная по церкви Троицы-на-Репне, от которой начиналась Шикарская дорога.

Постояв над могилами и прочитав задолбленные за это время молитвы на упокоение, я прошелся по городу. Достигнув своего бывшего дома, с удивлением обнаружил, что вместо нашего скромного забора высится сплошной каменный, за которым видна только крыша дома. У меня защемило сердце, когда вспомнил, как всё было тут раньше. Захотелось заглянуть в окна и я полез по забору вверх, благо, он был украшен странными выпуклыми узорами: песочные часы, какие-то ножи или мечи, что-то еще.

Когда поднимался, услышал недовольный лай со двора. Достигнув вершины, перекинул согнутую руку через забор, подтягиваясь выше. И тут увидел, как огромный черный пес, разбежавшись, отталкивается от земли и прыгает, явно желая откусить мне руку. Со страху оттолкнулся от забора и полетел вниз. Успел лишь заметить, что сам дом нисколько не изменился, что было странно, учитывая, какой забор вырос взамен старого. Но, может, руки еще не дошли.

Сильно ударился, и под лай уже всех окрестных собак, побежал на Владимирскую домой к Заморовым. И только пролетев как угорелый несколько кварталов, вспомнил, что оставил внизу, у забора, свой гимназический портфель. Мое сердце провалилось. Там оставались учебники, тетради, письменные принадлежности, но самое главное — дневник с записями про Ормара.

Развернулся и понесся обратно, но конечно, портфеля уже не было на своем месте. Обыскав все окрестности и даже зайдя к соседям, хорошо помнящим меня, я обреченно был вынужден констатировать, что дневник Ордена Змей за высоким каменным забором моего бывшего дома. Набравшись духу, долго стучался в закрытые ворота, но ответом мне был только страшный лай огромного пса.

Глава 11

Аптекарь и дневник

Ломокну называют городом ворот. Ни в одном другом городе губернии нет столько высоких заборов и ворот. Каменные столбы и арки разной формы, украшенные деревянные створки. Каждый хозяин считал своим долгом соорудить большие ворота. Даже если они почти никогда не открывались, и не было при доме конюшни, чтобы через ворота проезжала бричка или хотя бы телега, запряженная лошадьми — но ворота должны были быть. Их украшали, поддерживали в целости.

Если дом был каменным, то ворота были продолжением дома, делались в том же стиле. Если же деревянным, то и столбы ворот, конечно, тоже делались из дерева, и ворота были продолжением наличников, объемными, вырезанными искусными мастерами своего дела.

Мы с друзьями смотрели издалека на мой бывший дом — деревянный на каменном фундаменте. Он был обнесен огромным каменным забором, с каменными же воротами, с дубовыми мощными створками. Выглядело это совершенно несуразно. Сначала всегда возводят дом, а уж когда он готов, то приступают к воротам. Здесь же дом, почти не видимый, окружало сооружение, больше подходящее какому-то замку, чем скромной Ломокненской улице.

Караулили дом уже несколько дней. Сначала пытались стучаться в ворота и калитку, но ответом нам был только басовый лай. Расспросили всех соседей, но те видели только, что ночью какие-то люди заходят в дом, а выходят ближе к утру. Иногда по много дней никого не было, или же просто они не замечали. Какие-то фигуры — но кто именно это был — совершенно неясно. Видимо, среди них был и сам дворянин Казимир Юхневич. Но больше соседи ничего сказать не могли.

Отчаявшись пробиться в мой бывший дом, отправились в аптеку Юхневича в дом Тыровых на Астраханской улице. Тыровы содержали в своем доме постоялый двор, сдавали помещения для пекарни и хлебной торговли, а также для аптеки. Аптека польского дворянина была самой дешевой, особенно на лечение детей делались большие скидки.

Несмотря на то, что Казимир был дворянином, часто он сам продавал лекарства, а уж в помещение аптекарской лаборатории, где смешивались препараты и составлялись микстуры, он редко кого допускал из своих аптекарских учеников. Вот и сейчас, зайдя в помещение аптеки, мы с друзьями увидели Юхневича за высокой деревянной стойкой. Внутри царил полумрак, в воздухе был разлит запах лекарств, на многочисленных полочках теснились прозрачные, коричневые и зеленоватые пузырьки разной формы с латинскими названиями лекарств.

Трудно было сказать, сколько лет Казимиру Юхневичу. В белом халате, о очками-пенсне на носу, он оглядывал нас с важным видом. Высокий, тонкий, как жердь. Его пальцы барабанили по стойке, волосы на голове подернуты сединой. Я мог бы дать ему и сорок, и шестьдесят лет.

— Здравствуйте, господа! Чего желаете? — важно спросил аптекарь.

— Казимир Казимирович, добрый день, — неуверенно начал я, — меня зовут Ваня Назлов. Дело в том, что…

— А, Иван Назлов, ну как же, как же! Гимназист первого года обучения мужской гимназии. Оценки средние, особое прилежание оказывает к гуманитарным наукам, — расплылся в улыбке Юхневич, а я опешил.

— Значит, его портфель все-таки у вас? — видя, что я молчу, спросил Генка Заморов.

— А вы, молодой человек, представитесь? — изогнув бровь, спросил Казимир.

Когда Генка представился, Юхневич расспросил его, где он учится и живет. То же самое он выпытал у остальных — Васьки, Шамона и Барышни.

— Значит, решили поддержать товарища. Молодцы! — воскликнул аптекарь. — Вы, видать, за портфелем ходили в дом на Ломокненской улице, но я там редко появляюсь, знаете ли. Вот только сегодня туда добрался, да мой управляющий мне портфель и передал.

С этими словами Юхневич нагнулся и вытащил из-за стойки портфель. Протянул мне, и я с замиранием сердца ухватил его. Но аптекарь, не выпуская портфель из рук, сказал, глядя мне в глаза:

— Нехорошо через чужие заборы лазать! Больше так не делай, пес у меня разговаривать не будет, сразу голову откусит. А от оторванной головы микстуру еще не придумали, ха-ха, — засмеявшись, он выпустил наконец портфель.

От этого ледяного смеха мне стало не по себе, и скомкано попрощавшись, мы вышли из аптеки. Я сжимал портфель в руках, а на меня будто всё также смотрел этот холодный взгляд. Еще было как-то противно на душе от всего этого разговора, больше похожего на допрос, а уж слова про «чужие заборы» сильно резанули меня по живому. Ведь совсем недавно, еще полгода назад это был мой дом, мой забор, хоть и перестроенный.

— Вань, хватит нестись, стой! — притормозил меня Васька Старик. — Что обнимаешься с портфелем? Проверь, всё ли на месте.

Точно, я так и шел в своих мыслях, прижимая к себе свой портфель. Открыв его, я стал искать дневник снов про Орма. Ничего не было. Тогда взял и перевернул сумку, из которой посыпались тетради, учебники, ручки, карандаши, промокашка, ластики, какие-то крошки. Дневника Ордена не было.

— Надо вернуться, спросить, — проговорил неуверенно Илья Шамонкин.