Евгений Дубровин – Эксперимент «Идеальный человек». Повести (страница 32)
Торопясь и прислушиваясь к тому, что происходит у нее в животе, Варвара Игнатьевна дошла до стола, взяла лист бумаги, карандаш, и тут ее настиг второй удар. На этот раз боль прошла поперек живота и осталась внизу, словно змея, свернувшаяся в клубок. Подождав, пока змея уляжется поудобнее, Варвара Игнатьевна написала крупными корявыми буквами: «ЭТО Я САМА. ПРОШУ НИКОГО НЕ ВИНИТЬ».
Расписалась, перевернула лист обратной стороной. Потом шаг за шагом, боясь потревожить змею, старая женщина дошла до кровати и легла. Змея словно ждала этого момента. Длинными кольцами она стала извиваться и биться в животе. Варвара Игнатьевна легла на кровать и закрыла глаза…
…Она не знала, сколько так пролежала, может, пять минут, может, час. Очнулась от крика сына:
– Мать! Ну куда ты там запропастилась! Где чистые штаны? (Шурик-Смит вырос из пеленок и уже спал в штанах.)
Варвара Игнатьевна хотела встать, но руки и ноги отказались ей повиноваться. Она хотела отозваться на зов сына, голос тоже пропал.
– Мать, заснула, что ли? – Геннадий Онуфриевич вошел в комнату с брезгливой гримасой, держа в вытянутых руках мокрые штаны.
– Нет… сынок… не заснула, – прошептала бедная женщина.
– Ты заболела? – впервые на лице сына мать заметила испуг.
– Нет… ничего…
– Больно где?
– Уже прошло…
Боль в самом деле исчезла, но тело одеревенело. Она совсем не чувствовала его, словно вдруг стала бесплотной. Достаточно напрячь волю, и можно летать по комнате, летать быстро, упруго, как когда-то бегала в молодости, а тело останется лежать там, на кровати, старая, желтая, сморщенная оболочка…
– Мама, ты меня слышишь?
– Да…
– Я вызову «Скорую».
– Не надо… потом…
– Что значит потом?
Варваре Игнатьевне не хотелось разговаривать, что-то объяснять.
– У тебя сердце? Дать корвалол?
Мать закрыла глаза. Сын нерешительно положил ей руку на лоб. У него была сильная горячая рука… Как он давно до нее не дотрагивался… Целую вечность… да… да… Она вспомнила… Он не дотрагивался до нее с детства… С семи лет… В семь лет он перестал ее обнимать и целовать на ночь. Еще когда пришел из армии, неловко прижал к себе и прислонился губами к щеке. Но то было прикосновение не родное, прикосновение чужого человека… И вот теперь на ее лбу его ласковая, заботливая рука…
– Подержи так…
Ей было хорошо. Мысль о том, что должно была сейчас произойти, казалась ей совсем не страшной, естественным продолжением приятного ощущения от прикосновения руки сына на лбу.
– У тебя все хорошо, сынок?
– Я пока не знаю, мама… Меня в последнее время гложет неуверенность. Он до сих пор не сказал ни одного слова. Представляешь, ни одного слова. Только мычит. А ведь давно пора.
– Так бывает иногда, сынок… Молчит, молчит, а потом враз и заговорит. Может, он стесняется…
– Стесняется? – удивился Геннадий Онуфриевич. – Чего?
– Ну… русский он… а заговорит не по-нашему.
– Да откуда он знает, что русский? Скажешь же, мать! Словесный же вакуум. Да и не под силу ему это сообразить.
– А кровь, сынок? Кровь-то, она без слов говорит.
– Ну это уже антинаучно, мать, – сын снял руку со лба матери.
– Да ты не переживай, – заволновалась мать. – Ты у меня в два годика лишь заговорил. Из хитрости. Давно все понимал, а молчал. Так ведь выгоднее. Меньше нервов тратишь. Я по глазенкам вижу, что понимаешь. Ну молчи, думаю. Молчи. А потом однажды, уж очень тебе погремушку захотелось, ты не выдержал да и заговорил…
– Ненаучно, мать, – вздохнул ученый.
– Так ведь в старину не было никаких наук, сынок, а люди все равно рождались и говорить умели. Я помню, мой дедушка…
Варвара Игнатьевна не успела закончить фразу. Резкий длинный звонок в прихожей заставил обоих вздрогнуть. Варвара Игнатьевна сделала попытку вскочить, но ей удалось лишь немного приподнять голову.
– Сынок, не открывай, – прошептала она. – Это они…
– Кто они?
– Бандиты…
– Какие еще бандиты?
– Шурика хотят… Они и деда… Я тебе не говорила…
– Деда… А что с дедом?
– Потом…
Второй звонок прозвучал еще длиннее и резче первого.
– Успокойся, мать. Я спрошу кто…
– Рубильник… За вешалкой рубильник выключи… Дверь под током…
Геннадий Онуфриевич вышел в прихожую, зажег свет и с изумлением уставился на дверь. Несколько дней он не выходил из квартиры и теперь не узнавал своей двери. На ней было три замка, задвижка, две цепи, и, кроме того, дверь была бронирована – обшита толстой листовой сталью. По стали пробегали искры. Иногда где-нибудь в одном месте искры скапливались, и там сияло чистое голубое пламя. Слышалось ровное сильное гудение.
– Это фирма «Заря»… сделала… Рубильник, – донесся из комнаты тихий голос матери. – Триста шестьдесят вольт…
С испугом, косясь на дверь, Геннадий Онуфриевич полез за вешалку, зацепился за нее плечом, сверху скатилась его соломенная шляпа, ударилась о дверь и ярко вспыхнула. Ученый кинулся ее затаптывать.
Опять зазвонили. Геннадию Онуфриевичу наконец удалось справиться со шляпой. Он отключил рубильник. Гудение прекратилось. Дверь стала медленно остывать, потрескивая.
– Кто там? – спросил Геннадий Онуфриевич.
– «Скорая помощь»! – послышалось из-за двери.
Ученый с удивлением оглянулся в сторону комнаты, где лежала мать.
– Мама, ты успела вызвать «Скорую помощь»?
– Это не… Это не… – Варвара Игнатьевна вскинулась, хотела закричать, но голос совсем отказал ей, и бедная женщина лишь хрипела.
В дверь теперь уже стучали кулаками.
– Откройте скорей! Отравление!
– Вас кто вызывал? Какое отравление?
– Варвара Игнатьевна Красина здесь живет?
– Здесь…
– У нее острое отравление! Скорее! Острое отравление… – Геннадий Онуфриевич, обжигаясь, стал торопливо крутить ручки замков, срывать цепи…
В прихожую ввалилась целая бригада людей в белых халатах. Двое из них держали носилки.
– Где больная?
– Там…
И вдруг Геннадий Онуфриевич замер. Сзади в белом халате, с саквояжем в руках стоял Полушеф. Несколько секунд ученый с ужасом смотрел на своего учителя, потом опомнился и бросился назад, к спальне.
– Мама! – закричал он со страхом, совсем как в детстве. – Мама!
«Санитары», топоча сапогами, побежали за ним.