Евгений Чижов – Перевод с подстрочника (страница 41)

— Я вообще-то за своей книгой, — сказал Алишер, переступив порог. — Она у вас?

Он улыбался, не разжимая губ, отчего скашивавшая прямые углы его тяжёлого лица улыбка выглядела искусственной, но, пока он говорил, Печигин успел заметить, что сверху у него не хватает двух или трех зубов.

— Да, конечно. А что это у вас с зубами?

— Коштырская стоматология — лучшая в мире, — с деревянной иронией ответил Алишер. — Удаление зубов моментально и бесплатно. Правда, без обезболивающего.

— Это когда вас на границе с поезда тогда сняли?

Алишер кивнул.

— Били?

— У них это называется «поучили». Преподали, так сказать, урок.

Он снова усмехнулся, на этот раз намеренно криво, и Печигину показалось, что углы его лица трутся друг о друга с непрошедшей болью, от которой дёргается, щуря глаз, левое веко. Правый глаз, наоборот, был широко раскрыт и неподвижен, как стеклянный. Взяв у Олега свою книгу, Алишер пролистал её и, закрыв, погладил ладонью обложку.

— Ну как, не присматривались к вашему другу Касымову? Ничего в нём не заметили?

— Вы имеете в виду, чего-нибудь вроде рогов или копыт?

— Ну зачем же. Огненная природа джиннов проявляется гораздо тоньше. В этой книге дано много ценных указаний, на что обращать внимание. Например, на форму ушей, на цвет языка — у джиннов он темней, чем у человека, от бордового до почти чёрного, на красноватый отсвет в глазах. Ещё запах имеет значение — серный изо рта, палёной шерсти из подмышек и некоторых других мест. Бывают неоспоримые признаки, вроде сросшихся пальцев, но этого у него, кажется, нет...

— И серой у него изо рта тоже не пахнет. Хотя я, признаться, не принюхивался. Мне всё-таки трудно поверить, что вы это всё всерьёз.

— Как знаете, — Алишер пожал плечами. — Ваш друг, не мой. А что, встреча с Гулимовым, которую он вам обещал, состоялась?

— Пока нет. Это не только от него зависит. Но Тимур сказал, что устроит непременно.

Олег снял мокрую футболку, вытерся полотенцем и протянул Алишеру. Тот помял его в руках, словно не зная, что с ним делать, и вернул Печигину.

— Так обсохну.

Он был в чёрных брюках и тонкой белой рубашке, плотно облегавшей тело, так что сквозь мокрую ткань проступали тёмные круги сосков. Как вошёл, так и стоял посреди комнаты, не решаясь сесть без приглашения, почти доставая головой до низкого потолка. Олег предложил ему кресло, но Алишер предпочел жёсткий табурет у стены, к которой прислонился одним плечом. Любое удобство было ему враждебно, и, где бы он ни сел, везде он выглядел чужим окружению, явно неуместным. Пока Олег переодевался, Алишер отвернулся к окну и молча глядел на дождь, но Печигин чувствовал, как пристально следит за ним его поросшее чёрным волосом ухо. Находиться с ним в одной комнате было сложно: неважно, сидел он или стоял, всюду он оказывался слишком близко. В этом человеке была внутренняя стиснутость, оцепенелое напряжение сжатой пружины, которое он, привыкнув, возможно, и сам не замечал, но Олег своей новой чуткостью ощущал очень отчетливо. Достал из холодильника пиво и предложил Алишеру. Тот отказался без слов, сдержанно отстраняющим движением руки, в котором просвечивало презрение.

— Совсем не пьёте?

Алишер отрицательно покачал головой, не желая, видимо, тратить слова на очевидные вещи.

— Грех?

— Вам этого не понять.

Пока Печигин пил, запрокинув голову, прямо из бутылки, гость смотрел на него с таким спокойным высокомерием, почти с жалостью, что Олегу захотелось прямо сейчас нахлестаться у него на глазах в хлам.

— Глупо из-за такой ерунды рисковать вечным блаженством, — снизошел до объяснения Алишер, когда Олег отставил бутылку.

— Пиво у вас так себе. Ничем не лучше московского.

На переход от вечного блаженства к качеству пива гость отреагировал спокойно:

— Коштырская пивная компания принадлежит племяннику президента. Наверняка они там пиво водой разбавляют.

— Опять, выходит, президент виноват? А ведь народ его любит! Я был на концерте, где люди вставали, когда исполнялись песни на его стихи, многие плакали.

— Народу ослиный хвост по телевизору покажи — он и его полюбит.

— Разве народ может ошибаться? Ради кого вы хотите тогда ухода Гулимова, если не ради него?

— Есть вещи выше народа.

Неколебимая уверенность гостя раздражала Печигина. Похоже, Алишер не придавал его возражениям никакого значения, просто не принимал его, иностранца, всерьёз.

— Это какие же такие вещи, например?

— Справедливость — весы Аллаха на земле. (Олег не сразу вспомнил, от кого и где он уже слышал эту фразу.) Справедливость требует, чтобы Гулимов и его клан, тянущие из страны последние соки, были отстранены от власти.

— Последние соки, говорите? А я вижу вокруг улыбающихся, прилично одетых людей, множество новостроек, никаких признаков безработицы...

— Это потому, что вы, кроме столицы, ничего не видели. Столица — это не Коштырбастан. Столица — это витрина. Действительное положение вещей вы узнаете, только если съездите в районы.

— Я был на водохранилище в пустыне.

— Это не в счёт. Это тоже витрина. Там же президентская дача. Одна из его дач.

— А вы не допускаете, что он не обычный политик? Он ведь поэт — и большой поэт, это я вам как переводчик его стихов могу сказать.

— Да будь он хоть сам пророк, да благословит его Аллах и приветствует...

Олегу показалось, что Алишер произнес традиционную формулу с неохотой, едва слышно пробормотал себе под нос.

— А если он и в самом деле пророк? Я не раз встречался у коштыров с таким к нему отношением.

— Бред! Цикл пророчества завершен Мухаммадом, печатью пророков!

— Зато открыт валайат — цикл вдохновения. Поэтому закономерно, что Гулимов прежде всего поэт. Связь между небом и землей не может порваться окончательно.

— Я вижу, вы успели поднабраться сведений. Не иначе как это Касымов вас просвещает.

— Да я и сам почитал кое-что... Чтоб не пропасть во мраке невежества.

— Ну тогда я вам вот что скажу. Мутазилиты — была такая школа философов в первые века ислама — пришли к однозначному выводу: или пророчество совпадает с выводами разума, и тогда в нём нет никакой нужды, или оно им противоречит, и тогда от него следует отказаться. В обоих случаях пророк ненужен и бесполезен, если не прямо вреден. Так что какими бы необыкновенными талантами и свойствами ни обладал Гулимов — уверен, что три четверти из них приписывает ему наша живущая сплетнями и сказками толпа, — это ничего не меняет. Его правление гибельно для страны, оно ведёт нас в пропасть, поэтому он должен быть отрешён от власти. А если он не захочет...

Алишер не стал продолжать и отвернулся к окну. Дождь, редкость для коштырского лета, притягивал его взгляд, действовал гипнотически, размягчая тяжёлые черты лица, придавая ему мечтательное выражение.

— Что тогда? — спросил Печигин.

Гость пожал плечами.

— Всё в руках Аллаха. И жизнь Гулимова тоже.

Достал из кармана пакетик, из пакетика финик и принялся осторожно пережёвывать. Прожевав, вытолкнул косточку языком через дырку в зубах и спрятал в карман.

— Скажите, пастух, который пас напротив моего дома коз, а на самом деле следил за мной, был вашим человеком?

— Не знаю, о ком это вы, — сказал Алишер, и Печигин подумал, что теми же словами и с таким же упрямо-непробиваемым лицом он отвечал на допросах. Но эмоции отражались на этом лице с азбучной наглядностью, и у Печигина не осталось сомнений, что Алишер знал о козопасе и его аресте.

— Вы напрасно мне не доверяете. Я никому не расскажу о нашем разговоре.

— Мне нечего скрывать. Я говорю не как заговорщик, а как обычный человек, живущий, в отличие от большинства моих соплеменников, с открытыми глазами.

— Другие, по-вашему, ничего не видят?

— У коштыров нет привычки винить в своих бедах высшую власть. Наоборот, чем хуже им живётся, тем больше они её любят. Европейцу вроде вас это трудно понять. Свою местную власть они ещё могут критиковать, но высшая находится для них вне их мира, а значит, и вне критики, по сути, вне человеческого измерения. Чем она пышнее и дичее, чем бессмысленнее её политика и абсурднее решения, тем больше она им по сердцу.

В том, как Алишер говорил о коштырах, было неприкрытое презрение. Он был чужд своему народу, осознал Печигин, по-новому вглядываясь в гостя — первого встреченного им коштыра, в котором невидимое отличие перевешивало очевидное сходство с соплеменниками. Алишер поднялся, собираясь уходить.

— Куда вы торопитесь? Вас ждёт семья? Дети?

— Только безумец или слепец будет заводить семью в Коштырбастане Гулимова.

— Подождите, дождь ведь ещё не кончился.

Но если Алишер решил, что ему пора, пытаться задержать его было бесполезно. Он церемонно поблагодарил Печигина за свою книгу (Олег отметил про себя странность сочетания в нём высокомерия и резкости суждений с этой деревянной церемонностью), шагнул к порогу. Олег был уверен, что спешить ему совершенно некуда, никто и нигде его не ждёт. Он очень отчетливо представлял себе комнату или квартиру почти без мебели, куда возвращается Алишер и где он если не читает, лежа на кровати, то, наверное, часами глядит не мигая в пустой низкий потолок.

Выйдя под мелкий дождь, Алишер обернулся:

— Я думаю, мы ещё увидимся.