Евгений Чижов – Перевод с подстрочника (страница 19)

Экскурсовод, крупная женщина лет сорока пяти с туго заплетёнными косами и скуластым лицом крестьянки, по-русски говорила плохо. Прежде, сказала она, с русскими работала другая сотрудница, сама русская, но она уволилась и уехала к родственникам в Калугу, а поскольку приезжих из России, желающих посетить музей, очень мало, можно сказать, совсем нет, то никого на её место брать не стали. Она то и дело запиналась, забывала нужные слова и тогда начинала волноваться, краснея от смущения под смуглой кожей и изображая запропавшее слово взрывчатыми жестами больших неловких рук — так пыталась она показать грузовик, танк и даже инаугурацию президента. Зара спешила прийти к ней на помощь, при этом волнение зрелой женщины передавалось ей, и голос её делался глубоким, чуть хрипловатым, точно она сообщала Печигину нечто очень личное. Она заметно переживала из-за косноязычия сотрудницы музея, боясь, что Печигин может получить из-за этого неверное представление о жизненном пути Народного Вожатого, и изо всех сил старалась дополнять рассказ экскурсоводши собственными деталями и пояснениями. Так совместными усилиями, подхватывая друг у друга нить рассказа, две взволнованные женщины описывали Олегу восхождение Гулимова, и то, что у сотрудницы музея получалось бессвязным и невразумительным, из уст Зары выходило значительным, не до конца ясным, но безусловно важным для каждого из живущих, просто не все ещё это осознали. В сцене, запечатлевшей провозглашение независимости Коштырбастана, Гулимов стоял уже по правую руку тогдашнего главы государства. Затем разразилась гражданская война, и Народный Вожатый возглавил одно из соединений Национального фронта, боровшегося с исламистской оппозицией. Заре тогда было всего восемь лет, при обстрелах её семья пряталась в подвале, однажды она выскочила оттуда за забытой куклой, которую всегда брала с собой, и на неё рухнуло стекло из выбитой взрывом рамы, но она уцелела и даже не очень исцарапалась осколками. Она говорила об этом быстро, запинаясь от спешки, торопясь вставить свой рассказ в паузу, пока экскурсоводша подбирала слова. В том бою город был освобождён от исламистов танковой бригадой под командованием Народного Вожатого, так что для Зары этот случай означал её личное участие в биографии президента. Вспоминая, она едва заметно щурилась, ресницы дрожали, и Печигин поневоле представлял дождь осколков, сыплющийся на эти большие глаза, на нежную кожу узкого сосредоточенного лица. Она сказала, что только чудом осталась тогда жива и не лишилась зрения. Этим чудом Зара с тех пор считала себя обязанной Народному Вожатому. Несомненность лично ею пережитого в детстве чуда придавала для неё достоверности всем остальным запечатлённым на ковре чудесам, которых в биографии Гулимова хватало. Над его головой то и дело возникало кучерявое облако, заслонявшее его от палящего солнца, в решающем сражении пехоту и артиллерию противника сияющим мечом поражала из-за туч рука ангела, а во время изнурительного марша по безводной пустыне Гулимов стрелял из командирского пистолета в камень, и из него начинала фонтаном бить вода. Экскурсоводша рассказывала о людях, воевавших вместе с Народным Вожатым и специально приходивших в музей подтвердить, что они своими глазами видели облако, неотступно следовавшее за боевой колонной Гулимова, накрывая её своей тенью, и пронзительный луч, пробившийся сквозь тучи в переломный момент боя, слепя вражеских наводчиков. В сцене инаугурации рядом с президентом помимо известных политиков были вытканы легендарные предки и прародители коштыров, они стояли за спиной Народного Вожатого и во время подписания мирного договора, положившего конец гражданской войне. Подписание состоялось в Москве, принимавшей посильное участие в конфликте, поэтому сумрачные фигуры бородатых прародителей в чалмах и чапанах сутулились на фоне кремлёвских стен и башен со звёздами. Особенно волновалась экскурсоводша, говоря о ранении Гулимова незадолго до конца войны — на ковре он падал на руки обступивших его бойцов — и о покушении на Народного Вожатого. Враги подложили взрывчатку под колёса президентского поезда, три из четырёх вагонов сошли с рельсов, но Гулимов спасся, уйдя незадолго до взрыва в последний, четвёртый вагон, где находилась охрана, играть с охранниками в нарды. Оставив к тому времени попытки изъясниться по-русски, экскурсоводша говорила на коштырском, а Зара переводила. По её голосу, прерывавшемуся, когда речь шла о ранении и покушении, было ясно, что в эти моменты для неё висела на волоске не только судьба Народного Вожатого, но и всего мира, и уж точно — её собственная. Ни тени улыбки не возникло у неё и тогда, когда они достигли сцены, изображавшей Гулимова читающим свои стихи молодой паре дехкан, вместе с которыми его самозабвенно слушали их верблюд, ослик и кошка, а с нависавшего над ними утёса, склонив длинное мечтательное лицо, внимал поэзии тонконогий джейран. В секретарше Тимура была напряжённая серьёзность с детства впитанной веры, укреплённой испытаниями войны, разрухи и многим другим, о чём Олег мог только догадываться. Сам не способный поверить ни во что, кроме поэзии, он всегда испытывал гораздо больше интереса к верующим (во что бы то ни было), чем к неверующим. Первые обладали доступом в закрытое для него измерение, ощутимой со стороны тайной. В Заре присутствие этой притягательной тайны было настолько заметно, точно она наполняла её до краёв, как глубокий вдох, и проявлялась, захватывая, в каждом уверенном движении. Так что мысль о том, что густая чернота её бровей должна иметь продолжение в других интересных местах её небольшого, тщательно скрытого платьем тела, возникла сама собой и уже не отпускала.

Новая мечеть находилась в городском парке, её высокие минареты были видны издалека. К ней вела длинная прямая аллея, вдоль которой стояли мраморные стелы с выбитыми стихами Народного Вожатого, так что получалось, будто идущие в мечеть приближались к ней, перелистывая страницы книги Гулимова. Стелы были вышиной с трёхэтажный дом, первые строки нужно было читать, высоко задирая голову. Печигин, впрочем, всё равно ничего по-коштырски понять не мог, а Зара, видно, читала их уже не раз, потому что шла прямо, не глядя по сторонам. Установка стел была ещё не закончена: вдоль средней части аллеи были вырыты ямы, рядом лежали штабелями плиты, а вокруг суетились полуголые рабочие, рычали трактора и бульдозеры, наполняя солнечный воздух вонючим сизым дымом из выхлопных труб. Когда Олег с Зарой проходили мимо, группа работяг закончила перекур и принялась за установку очередного каменного стиха. За верхушку стелы зацепили привязанный к трактору трос, машина взревела, трос натянулся, и огромная плита стала медленно подниматься. Задыхаясь в дыму и пыли, рабочие напирали на неё снизу и с боков, чтобы она точно вошла основанием в вырытую для неё яму. Большинство из них были молодые парни, худые и жилистые, но было и несколько пожилых, с провисшей складками дряблой кожей в потёках смешанного с грязью пота. Эти надрывались из последних сил, чтобы доказать, что не хуже молодых. Один, видимо, главный, орал на остальных, те огрызались, по крайней мере, так объяснил себе доносившиеся сквозь рёв бульдозеров обрывки разговора Печигин. Зара закашлялась от едкого дыма, и они поспешили миновать зону работ.

От уже стоявших вдоль аллеи стихов Олегу была одна польза — от них падала тень. Под прикрытием каждого стихотворения можно было передохнуть от нестерпимо палившего солнца. Народу в аллее было немного, поэтому, оглянувшись назад, Печигин сразу заметил не спеша идущего за ними японца, которого, кажется, видел ещё в музее в стайке других, на каждом шагу щёлкавших фотокамерами. Вот только японец ли он? На нём была майка с иероглифами, камера на плече, черты лица сжимались на солнце в самурайскую гримасу, но, когда он вошёл в тень, Олег заметил, что японец подозрительно похож на наблюдающего за его домом козопаса. Естественно, чтобы, не бросаясь в глаза, следить за Печигиным в центре города, он сменил облик, но рост, слишком высокий для японца, и ленивая походка оставались теми же.

Или всё-таки померещилось? Все эти восточные лица так друг на друга похожи! Вышел на солнце — и снова японец японцем, достиг полосы тени — и опять превратился в переодетого пастуха. Тень и свет чередовались в аллее с равными промежутками, соответствовавшими расположению стел, и с такой же периодичностью менялись в Печигине страх и облегчение, решимость подойти к козопасу и в упор спросить, зачем он за ним следит, и уверенность, что это обычный турист. Олег попросил Зару остановиться и дождался, пока он прошёл мимо. Вблизи японец уже ничем не напоминал пастуха, Печигин удивился, откуда у него вообще могла возникнуть эта мысль — не иначе как голову напекло. Хотя со спины... Нет, он больше не позволит себе думать об этом! Похоже, страх становился навязчивым и мог принять облик любого идущего следом.

Рядом с ними остановился пожилой, толстый, тяжело отдувавшийся коштыр. Одет он был очень небрежно, клетчатая рубашка наполовину заправлена в мятые штаны, наполовину выбивалась наружу, из кармана выглядывало горло чекушки. От него сильно несло спиртным и потом. В Москве Олег не сомневаясь принял бы его за бомжа, здесь, в Коштырбастане, он был не уверен. Задрав голову, старик читал стихотворение, в тени которого укрылись Олег с Зарой, шевеля полными губами, точно произносил про себя каждое слово. Иногда вздыхал, шмыгал носом, сквозь седую щетину прокладывала извилистый путь слеза. Вытерев нос ладонью, он что-то сказал Заре по-коштырски, потом повернулся к Олегу: