Евгений Чириков – Чужестранцы (страница 14)

-- По душам говорили? -- встретил их Евгений Алексеевич.

-- Да. А вам завидно? -- с хитрой улыбочкой ответила Елена Михайловна.

-- На чем же порешили?

-- Это секрет.

Гости простились и вышли.

-- Правда: она симпатичная? -- спросил Евгений Алексеевич.

-- Ничего. Дама, как дама...

-- Именно не "как дама". Вы, значит, не видали настоящих дам... Вот увидите Картошкину, -- та настоящая дама, живого места нет! Да что вы так бежите? За вами не поспеешь.

-- Я опоздала, уже девятый час...

-- В таком случае возьмем извозчика.

-- Вот еще нежности!

-- Ничего. По случаю предстоящей практики можно. Извозчик!

Легкие санки, скрипя полозьями, подкатились к самой панели, и, раскатившись, ударились о столбушку.

-- Прошу! -- сказал Евгений Алексеевич.

Они уселись. Извозчик прикрыл им ноги пологом, и санки покатились вдоль оживленной блиставшей огнями улицы...

XIII.

Мрачные и грязные номера для гг. приезжающих, несмотря на то, что за желтыми с обвалившейся штукатуркою стенами их все уже проснулось, умылось, оделось и принялось за обыденную повседневную работу, -- оставались сонными, вялыми, безжизненными. Длинные полутемные коридоры, грязные лестницы с расшатанными перилами и веревочными половиками, треснувшее сверху донизу трюмо, часы с кукушкой и торчавшие кое-где по стенам жестяные лампы с полуопущенными желтоватыми огоньками, -- все это, пропитанное пылью и подернутое плесенью, как-то тоскливо выглядело, прячась в таинственном полумраке. Все здесь спало, начиная с коридорного Ваньки, в замысловатой позе валявшегося на старомодном диване с потертою клеенкою, до жирного серого кота включительно, который безмятежно дремал на столике, пред разбитым зеркалом.

Вчера на черной доске, предназначенной для записи гг. приезжающих, появилась фамилия новой жертвы этого сонного царства -- Промотов. Очевидно, такие случаи выпадали довольно редко: Ванька с большим наслаждением вычерчивал на доске фамилию... Новый господин приезжающий с барыней заняли номер, соседний с комнатою Евгения Алексеевича, но Ванька начертил фамилию такими крупными буквами, что если бы кто-нибудь пожелал отыскать приезжего, руководствуясь только указанием черной доски, то ему пришлось бы искать его приблизительно между третьим и седьмым.

Приезжие прибыли часов в десять вечера, заперлись в номере и стихли. Они даже не требовали самовара.

-- Устамши с дороги... Поди, завтра до обеда продрыхнут! -- с удовольствием говорил Ванька, не любивший лишних хлопот и раннего вставания... И Ванька спал, храпел в позе внезапно убитого человека. Евгений Алексеевич вернулся очень поздно и тоже не тревожил Ваньки, но пришел вахмистр, громаднейший человек с усами, Стратонов, и потревожил Ваньку. Растолкав и подняв Ваньку с дивана, Стратонов отвел его в угол, к окну, и стал тихо и таинственно расспрашивать о поведении господина в 5.

-- Ничего себе, не скандалит, -- позевывая во весь рот, аттестовал Ванька приезжего.

-- Чем занимается?

-- Кто его знает... Никак спит...

-- Кто-нибудь приходил?

-- Незаметно что-то... Покуда кроме вас никого, кажись, не было.

-- Гм... все-таки, того... понаблюди...

-- Ладно, -- сладко потягиваясь, ответил Ванька.

Стратонов стукнул шпорами и вышел, а Ванька брякнулся, как колода, на диван и через пять минут снова храпел... Надо сказать, что Ванька обладал феноменальною способностью спать. В немногие часы бодрствования он казался ненормальным: тупые посоловелые глаза, выражение недоумения во взоре, вялость в движениях и притягательная сила дивана весьма наглядно свидетельствовали о том, что сон для Ваньки -- то же, что вода -- для рыбы...

Когда висевшие в коридоре часы прокуковали девять, дверь из номера пятого приоткрылась.

-- Человек! -- крикнул приезжий. Мягкий баритон его гулко пронесся по пустынным коридорам.

Ванька сквозь сладкую дрему слышал окрик, но не поднялся с дивана, а только слегка приоткрыл глаза и шевельнул одной ногою. Ванька поднимался с дивана обыкновенно после трех-четырех окриков, когда в голосе звавшего ясно слышались уже раздражение и угроза. Но так как в этом окрике ни того, ни другого не было, то Ванька продолжал спать, с каждым окриком лишь полуоткрывая глаза и дрыгая ногою. И, вероятно, он вовсе не встал бы, если буфетчик, спустившись на площадку, где стоял диван с Ванькой, не ткнул бы последнего в бок и не сказал:

-- Сдох ты, что ли?..

Тогда Ванька моментально, словно от электрического удара, приподнялся на диване, почесался и, не говоря ни слова, побежал вверх по лестнице.

-- Потрудитесь подать самовар! -- попросил приезжий, когда Ванька, войдя в номер, встал, как вкопанный, и вопросительно устремил на него свои оловянные глаза.

-- Сею минуту! -- отчеканил Ванька и, моргнув бровью, повернулся, чтобы выйти.

Приезжий остановил его:

-- Как мне найти здесь некоего Рябчикова?

Ванька не понял вопроса и предупредительно ответил:

-- Рябчиков не держим: тухнут-с. Соляночку московскую, биточек, щи ленивые можно-с...

Приезжий ухмыльнулся и, видя, что Ванька продолжает стоять с устремленными в одну точку глазами, махнул рукою.

-- Девять, кажется, пробило? -- спросил он вдогонку Ваньке. Тот остановился и, немного замешкавшись, не без труда объяснил, что хотя и пробило девять, но что это все одно, что десять, так как кукушка кричит на один час меньше, чем бы следовало ей кричать по правилу.

-- Девять, примерно, прокукует, а десятый только так, скрипнет; оно и показывает словно десять. Механизма попорчена...

Спустя десять минут Ванька опять уже лежал на диване, и для того, чтобы подать приезжему самовар, буфетчику пришлось опять проделать такую же штуку, т. е. сойти к дивану и ткнуть Ваньку.

-- Что ты, словно мертвый! Будет дрыхнуть-то, -- сердито заметил он Ваньке.

-- Три ночи, Митрий Митрич, не спал как следует, -- оправдываясь, проговорил на ходу Ванька и сердито забурчал про себя: "дадите вы уснуть! ни днем, ни ночью спокою не знаешь"...

С чувством затаенной неприязни к приезжему принес Ванька в 5 поднос с посудой, подал самовар и сердито нахлобучил на него камфорку.

-- Сходите за булками! -- попросил приезжий.

Ванька долго ходил за булками, хотя булочная была в соседстве, и вернулся опять недовольный. Но когда барин не взял от него сдачу, Ванька умиротворился:

-- Горяченький еще! -- сказал он, тыкая пальцем в булку, и хотел было выйти из номера, но тут ему вспомнилось Стратоновское поручение понаблюсти, -- и он замедлил. Взяв щетку, Ванька стал лениво гладить ею пол с облезшею желтой краской и изредка поглядывать на барина.

Приезжий сидел у окна и читал газету. Он был высок, худощав, с продолговатым лицом, впалыми щеками и с большим изрезанным морщинами лбом; длинная борода клином и большие темные волосы, откинутые назад и небрежно рассыпавшиеся, -- делали это лицо еще более вытянутым и худым, а большие серые глаза и прямой правильный нос придавали этому лицу какую-то странную привлекательность, кладя на него отпечаток грусти, ума и вместе с тем гордости. Это было одно из тех лиц, при встрече с которым кажется, что вы где- то встречали уже это лицо, что оно хорошо знакомо вам...

Ваньке это лицо не внушило особенного доверия. Бархатный пиджак, длинные волосы и оседланный золотым пенсне нос, -- все это сбивало Ваньку с усвоенных им понятий о людях: "дьячок -- не дьячок, а пес его знает, из каких он"...

Порывшись в дорожном чемодане, приезжий вытащил что-то завернутое в бумаге. Ванька насторожился. Приезжий развернул бумагу и заварил чай.

-- Зина, вставай-ка! Самовар -- на столе, булки -- горячие, -- громко произнес приезжий.

-- Не хочется, Володя... у-у-ух!.. -- ответил из-за ширм ленивый женский голос.

-- Будет спать... Пора.

-- Какое уж теперь спанье!.. Обед скоро, -- заметил Ванька.

Приезжий от нечего делать взял в руки афишу, в которой были завернуты принесенные Ванькой булки и стал ее прочитывать.

Это было объявление о живых картинах в пользу "Мизернкордии".

"Бисмарк -- З. П. Рябчиков".

Неужели это -- он, брат Зины? Тот самый, которого им предстоит разыскать?

-- Зина!

-- Что?

-- Кажется, я нашел твоего Захара Петровича... -- крикнул приезжий и расхохотался.

-- Где? Как?

-- В живых картинах изображал Бисмарка...