Фантасия, египетская жрица, муза Лема, наслала на него много химер, которыми он поделился со своими почитателями. Мыслитель и грамотей, великий художник слова, Станислав – а это я знаю не из книг или с чьих-то слов, а от удачи общаться с ним лично и не на текущие темы, а в разговорах о Вечности. Возможно у великого человека, каким я честно считаю Станислава Лема, были свои личные мотивы выдумать «автоэволюцию». Но я не попал под очарование его слов и логику доказательств, что таковая возможна. Я очень старался, но мне не удалось довести до его сознания, что человек по сущности своей аутоагрессивен. Я приводил Лему доводы Мишеля Фуко: уж он-то на своей шкуре испытал, что значит быть сознательно аутоагрессивным. Здесь поясню, что с точки зрения и общей психопатологии, и частой психиатрии, синдром аутоагрессивности – столбовой при психических болезнях, в норме от сознания, так называемого здравого человека, а великий фантаст Станислав Лем был по натуре очень здравый (в отличие от моего кумира Фуко), скрыт. Подчеркну это, сказав безапелляционно, что аутоагрессивного самосознания быть по самой сути «Я», не может. Я был очень польщен тем, что эту мою точку зрения и на аутоагрессивность и на автоэволюцию, разделял также великий фантаст Борис Стругацкий, с кем я не только просто общался, но, можно так сказать, вместе работал над сценарием художественного фильма, по рассказу моей жены Марины, «Рина Грушева» (читай кое-что об этом рассказе выше, да и сам рассказ, лучше в первой редакции, опубликованный под моим именем и с названием «Чертовщина» в журнале «Смена». Сентябрь, 1989).
«Ниоба», Национальный музей Рима.
Ниоба – символ смерти. Это слова Бориса Стругацкого. История Ниобы, Лето и детей обеих богинь, для меня подсказка к аутоагрссивности и автоэволюции. Кстати, в свое понятие автоэволюции Лем не вкладывал идею личностного бессмертия. «Смерть» для него и как для человека, и как для ученого-фантаста, не была актуальной проблемой. Вот, что уж точно, имея в виду Станислава Лема, Фантасия – жена Разума и прислужница Мудрости. Весьма непривлекательная особа, если посмотреть, не фантазируя (sic!)
«Не ищем мы никого, кроме людей. Не нужно нам других миров. Нам нужно зеркало […]. Мы хотим найти собственный, идеализированный образ, это должны быть миры с цивилизацией более совершенной, чем наша. В других мы надеемся найти изображение нашего примитивного прошлого» (Станислав Лем о «Солярисе»).
Автопортрет моего брата, Павла Юрьевича Черносвитова, ученого, философа, путешественника, романтика. Это он на Шпицбергене.
Андрей Тарковский боялся смерти. Этим объясняется его дружба с Джуной. Но он не хотел афишировать свои отношения с Джуной и я точно не знаю, принимал ли он у нее сеансы гипноза. Джуна была заинтересована в Тарковском, ибо надеялась, что он снимет ее в одном из своих фильмов. Она хотела, пусть в эпизоде, чтобы Андрей снял ее в наряде персидской царицы. Известный художник, который принимал сеансы у Джуны, нарисовал ее портрет в этом наряде. Тарковский не отказывал Джуне, но все знали, что в никакой фильм Тарковского Джуна не попадет. Станислав Лем встречался с Андреем в квартире у Джуны. Ее гипноз на Лема не действовал и страха смерти он не испытывал. Он неистово искал, что там, за «горизонтом Жизни», и его поиски приводили к оному – Всевышнему Разуму. Так появился Солярис.
Я думаю, что моя дружба с Андреем также объяснялась его страхом смерти. Со слов Джуны, я интересовал его, как врач, а не как личность. Когда я Джуне сказал, что я считаю, что мы с ним будем друзьями, Джуна мне возразила, что «не будите… Андрея не интересуется психологией и психологами, он интересуется Вселенским Разумом». Я пересказал Лему наш разговор с Джуной, и что я расстроен, и сожалею, что загружал Андрея психологией. Я как раз сдал в журнал «Москва» Вере Дмитриевне Шапошниковой несколько своих психологических рассказов. Рецензию на мои рассказы написал Михаил Шолохов: «Удивительно прекрасный материал! Срочно в набор!» Но «куратор» Москвы увидел в моих рассказах подражание западным писателям и именно в психологизме. Например, автору «Над пропастью во ржи» и «Хорошо ловится рыбка-бананка». Получилось, что «куратор» с Андреем были одного мнения в отношении психологии. В СССР психологии ведь не было. Мой друг Михаил Ярошевский был историком западной психологии, а, учитель, Владимир Евгеньевич Рожнов – психотерапевтом. На Западе их считали выдающимися советскими психологами… Я прямо спросил Андрея, когда он, шутя наверное, сказал мне, что жалеет, что поздно со мной познакомился, ибо тогда врачом, проводящим сеанс гипноза Алеше, был бы я, о его отношении к психологии. Он покраснел, и, заикаясь, сказал, что на самом деле он считает психологию не наукой, но верит, что человек, вроде Джуны, может оказывать лечебное воздействие на другого человека. Станислава не интересовала ни психология, ни Джуна. Да и Андрей был для него интересен постольку, поскольку готовился снимать фильм по его произведению. Фильм «Солярис» Тарковского Станиславу не понравился. С Андреем дружеских отношений у Лема не было. Станислав не навестил в больнице умирающего Тарковского, хотя был в это время в Париже. Я склонен мистифицировать человеческие отношения (по гречески mistikos – таинственный). Считаю, что все наши встречи и характер отношений между людьми до мелочей как-то запрограммированы. К таким взглядам я пришел, анализируя свои отношения, прежде всего с женщинами. С Андреем Тарковским у меня был один эпизод, который свидетели его считали «мистическим», «знаковым». В 1991 году я был с Мариной в Париже на приеме в честь 300-летия Русско-французских отношений. Церемония происходила в Доме Инвалидов. Через несколько дней должен был исчезнуть СССР. Нас с Мариной уговаривали, воспользовавшись исчезновением нашего Государства, остаться на Западе. Мой родственник уже обосновался в Мадриде и готов был послать за нами машину. Наш друг, парижанка и друг Жака Ширака, графиня Сологуб Ирина Леонидовна, готова была предоставить нам жилье и посодействовать в приобретении «вида на жительство», в Париже или в ее вилле на Капри. Компаньонка моего испанского родственника, гражданка США, звала нас быть соседом Солженицына. Были и другие предложения. Марина хотела было уговаривать меня не возвращаться домой. Но я знал, что ни в какой стране я не смогу жить – пусть на развалинах, но в СССР! И в разгар моих споров с Мариной – остаться на Западе или возвратиться в страну, которой уже вроде бы и нет, мы поехали на могилу Андрея Тарковского! Я и сейчас не понимаю, что меня побудило тогда поехать в Сент-Женевье́в-де-Буа́? Мы были там и не раз… И вот мы у могилы Андрея, нас сопровождает парижанка Людмила Фроловская, дочь донского казака, похороненного здесь же. Мы подходим к могиле, втиснутой между надгробиями. На могиле Андрея деревянный крест. Изгороди нет. Я сделал шаг к кресту, чтобы положить цветы к его основанию, и крест начал медленно падать на меня! Я успел его подхватить – он сгнил у основания! Земля была мягка, я руками вытащил остатки креста, что сгнили и воткнул в него крест. Людмила тут же сказал – она была в курсе дела – чтобы я ни в коем случае не оставался на Западе! Андрей очень жалел, что покинул Родину, «вот он тебе знак подает, чтобы возвращался домой!»
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
