Евгений Богданов – Расписание тревог (страница 33)

— Превосходно красивый. По всему полю, а оно красное, серые лопухи, будто снег нападал.

Сашка заскучал от их разговора и стал рассказывать Зуеву о службе в армии.

— В Казахстане служил. Само собой, за рулем. Однажды сайгаков видел. Вожак у них — морда серьезная, во-от такая борода!

— И в зубах трубка, — ввернул Иван Никифорович.

Все засмеялись.

— Я все думаю, — сказал Сашка. — Где я тебя видел? Теперь вспомнил. Этот сайгак и ты — просто одно лицо, пять шаров!

— Вы не есть воспитанный человек, — ничуть не обиделся Иван Никифорович. — К тому же у меня нет трубки.

— Ладно, — сказал Горохов. — Приступаем к умственному развитию.

И достал карты.

В эту минуту вошел Вектор Петрович. За ним, в сопровождении медсестры, какой-то замухрышка в драной пижаме, рыжий, потный, пылающий температурой.

— Ваш новый товарищ, — сказал Вектор Петрович.

— Полный комплект! — сказал Сашка.

— У меня к вам поручение, — сказал Вектор Петрович. — Необходимо кое-что сделать для больницы. Зуев вам объяснит. Вы тут все люди сознательные, так что я на вас надеюсь, н-вот. А игра в карты, между прочим, нарушение режима.

— Да мы в дурачка! — струхнул Горохов.

— Никаких дурачков, — сказал Вектор Петрович. — Вот вам товарищ. Ягодка, у него большой опыт, он вами поруководит. Как, Зуев?

— Как скажете, — сказал Зуев.

— Ну, поправляйтесь. Н-вот! — И Вектор Петрович больно ткнул Зуева в бок.

Когда он вышел, Горохов спросил уныло:

— А чо там делать-то, Ярослав?

— Стены в кабинете обшить. Панелями.

— Пойти посмотреть, что ль… — сказал Горохов.

В полном составе спустились в кабинет главврача. Вдруг Ягодка оттеснил всех и бросился к телефону.

— Друг, — спросил Сашка, — ты что, не в себе?

Ягодка снял трубку, набрал номер и тотчас заговорил, не дожидаясь отклика абонента.

Судя по разговору, он оказался каким-то начальником. Видимо, жар выбил его из кресла только что, и он еще не совсем понял, где он и что с ним, и тянулся к привычному — к телефонной трубке у рта. Говорил он негромко, но властно, сгибал и разгибал руку в локте, покачивал начальственно головой, хотя абонент не мог его видеть и, следовательно, не мог оценить совершенство его начальственной жестикуляции.

— Строгий какой, — отметил Иван Никифорович!

— Не из тучи гром, — поддакнул Горохов.

Ягодка скосил глаза, зажал микрофон ладонью и укоризненно произнес:

— Тише, товарищи. Оперативка же!

— Мна, — печально сказал Горохов. — Допрыгалси наш буланчик.

— Отведите его, завтра приступим, — сказал Зуев.

Все ушли, он остался. Еще раз осмотрел, обтрогал панели, потом позвонил жене Алевтине и перечислил, что надо из инструментов. Алевтина обещала принести вечером.

Они не виделись уже три дня, и Зуев с тревогой ждал, в каком виде явится на сей раз его благоверная.

Алевтина пришла чем-то подавленная, но бодрилась, даже шутила. Разговаривали через щель, нос к носу: вином от нее не пахло. Именно это Зуева и насторожило.

— У тебя все в порядке? — спросил он.

— Все в порядке, Славик, все-все, — ответила Алевтина.

— Купи дочке конфет полакомиться.

— Куплю, Славик.

— Скажешь, папка прислал.

— Скажу. Тебе самому-то что принести?

— Ничего не надо. Еще то не съедено.

— Я тебе колбасок куриных принесу.

— Не вздумай! — запротестовал Зуев.

— У нас сейчас партия большая идет, принесу.

— Алевтина, я тебе запрещаю!

— Да ладно, впервой, что ли, — усмехнулась она. — Ты только поправляйся скорей. Скучно нам без тебя. Ленка каждое утро спрашивает, когда папка придет.

— Я, Алька, постараюсь. Вот кабинет оформлю, и выпишут.

Попрощались; Алевтина подошла к зеркалу в холле, поправила шапку. Она не знала, что Зуев наблюдает за ней из-за перегородки. А у него сжалось сердце, когда увидел, какое у нее тоскливое, состарившееся лицо.

— Алька! — крикнул он.

Алевтина вздрогнула, обернулась, торопливо разглаживая лицо улыбкой, опять подошла к щели.

— Что, Славик?

— У тебя в самом деле все в порядке? — спросил он.

— Все-все, Славик! Поправляйся и ни о чем не думай.

Они прожили восемь лет, и, если бы Зуеву представилась возможность начать все заново, он опять женился бы на Алевтине. В Москву, наверное, не поехал бы, а жениться женился. В Архангельске был у них свой дом, зуевское наследство, они его продали и отправились искать счастья в чужих краях. Впрочем, идея искать счастья в чужих краях принадлежала Алевтине. Зуев же бежал от несчастья. Был он мужик не особо видный, слабохарактерный, а жену выбрал не по себе, бабочку красивую, отчаянную да и по летам не пару — ему в то время пошел уже тридцать первый, а ей едва минуло восемнадцать. Может, будь Алевтина постарше, она бы за него и не вышла. Еще там, в Архангельске, стала она погуливать, последние месяцы перед отъездом жили врозь. Это уж после Зуев не выдержал, разыскал и уговорил вернуться. Теперь ему стало ясно, что пересуды соседей и знакомых, стыд и ослава, от чего он бежал, куда меньшее зло, чем то, что подстерегало их здесь, в большом городе, где было больше соблазнов, больше свободы и, стало быть, вседозволенности.

Инструмент Алевтина принесла, как и обещала, но поговорить еще раз им не удалось: не дала дежурная. С тем же чувством глухой тревоги он и остался.

Утром, после обхода, Зуев позвал сопалатников на работу. Сашка собрался тотчас же, Ягодку решили по состоянию здоровья не брать — всю ночь пел украинские песни и проводил оперативные совещания.

Неожиданно заартачился Горохов:

— Идитя, мужики, идитя. Работа дураков любит.

— Значит, Яклич, подрастрястись не желаешь? — уточнил Сашка.

— Не желаю, Сашечка.

— Вы извините, Пал Яклич, — сказал Зуев. — Но идти надо. Мы вас ничего тяжелого делать не заставим. Подержать там что-нибудь, подать.

Горохов засопел, стал надевать куртку.

— Эй, камнерез! — сердито окликнул он Ивана Никифоровича. — Тебе отдельное приглашение?

— Я, видите ли, не лимитчик, — ответил Иван Никифорович. — Я москвич.

— Это как же так? А говорил, с деревни!