Евгений Бергер – Очень приятно, Царь! Добавки (страница 31)

— Не понимаю твоего удивления. — хмыкнул Никита: — Мы же лидеры сообщества исследователей современной японской кухни.

На нашем столе тоже наступал решающий этап. Бульон из панцирей протомился, и Ирина-сан процедила его через мелкое сито, безжалостно отжимая из гущи каждую каплю драгоценной эссенции. То, что осталось в кастрюле после отжима, она отправила обратно на огонь — увариваться, густеть, концентрироваться, пока соус не приобрёл ту тягучую бархатистость, от которой ложка покрывается ровным блестящим слоем.

— Попробуй! — велела она.

Один глоток — и я на мгновение забыл, где нахожусь. Вкус был не просто ярким, а оглушительным: сладость креветки, помноженная сама на себя раз десять. Глубина обжаренного панциря, мягкость чеснока и шалота, лёгкая кислинка вина — всё сплеталось в единое, плотное, почти материальное ощущение моря, застывшего на языке. Такой вкус не забывается. Он поселяется где-то в памяти и потом всплывает в самые неожиданные моменты жизни.

— Ну как? — спросила Ирина-сан.

— Это несправедливо по отношению к остальным блюдам мира… — честно ответил я.

Ирина-сан радостно улыбнулась.

Теперь оставалось главное. На гарнир мы решили сделать лингвини. С итальянского это переводится, как «язычки». Это такой вид пасты в виде длинных тонких лент.

И она уже дошла в подсоленной воде до той самой упругости, которую итальянцы называют альденте. Я перебросил пасту прямо в сковороду с соусом, добавил половник крахмалистой воды из-под варки, и мы с Ириной-сан принялись вымешивать, покачивая сковороду, пока каждая лента не пропиталась восхитительной ярко-оранжевой эссенцией моря.

— А теперь — феерия! — произнесла Ирина-сан почти торжественно.

Сняв сковороду с огня, она дала пасте пару секунд остыть, чтобы жар не убил нежность сырой креветки, а затем мы уложили сверху те самые перламутровые тела ама-эби, что дожидались своего часа на льду. Контраст горячего и холодного, приготовленного и сырого, концентрированного соуса и первозданной чистоты креветки — вот в чём была вся идея нашего блюда.

За соседним столом всё тоже подошло к финальной стадии. Олеся с почти хирургической точностью выкладывала тар-тар в круглую форму, утрамбовывая ложкой, а затем осторожно снимала кольцо. На тарелке остался идеальный цилиндр из розовых кубиков, увенчанный перепелиным желтком. Никита рассыпал вокруг тонкую стружку чего-то зелёного, а затем добавил несколько икринок тобико, брызнувших оранжевым, и отступил на шаг, любуясь своим произведением искусства.

— Готово! — объявил он. Я услышал в голосе Никиты неприкрытое торжество.

— И у нас готово. — отозвалась Ирина-сан, ставя нашу тарелку на поднос.

Обе команды одновременно двинулись к судейскому столу. Колян и Тимур выпрямились на своих местах, и лица их приобрели оттенок максимальной серьёзности. Похоже, что ребята окончательно вжились в роль арбитров.

— Что ж… — взволнованно вздохнул Колян: — Дегустацию начнём с тар-тара. Холодная закуска, как никак.

Тимур с осторожностью взял ложку и зачерпнул кусочек тар-тара вместе с желтком и отправил в рот. Что произошло дальше, я запомнил на всю жизнь: по всегда спокойному и уверенному лицу Бедова разлилось выражение почти неприличного блаженства! Невероятно…

— О-о-ох… — простонал он: — Это… как? Как это вообще возможно? Оно тает… Оно просто тает во рту и оставляет после себя сладость. И эта кислинка позади… Она словно внезапный звон в финале симфонии. Никита, ты настоящее чудовище!

— Рад слышать. — самодовольно улыбнулся Никита.

Колян не отставал. Зачерпнув свою порцию, он прожевал её с видом дегустатора столетнего вина, и брови его поползли вверх, будто пытались сбежать со лба.

— Желток связывает всё воедино… — пробормотал он, облизывая ложку и изо всех сил стараясь поддерживать образ серьёзного арбитра: — Он делает вкус кремовым… Обволакивающим. А юдзу не даёт ему раствориться в приторности. Он буквально держит вкус в тонусе. Это… чертовски хорошо. Тимур, запиши: тар-тар — эталон! Просто эталон.

Олеся стояла, скрестив руки на груди, и на её лице сияло торжество, а Никита выглядел так, словно уже отдал приказ своим людям на слежку за мной.

Ирина-сан рядом со мной оставалась невозмутимой, лишь чуть заметно кивала, будто говоря: да, достойно, очень достойно. Я же чувствовал, как внутри натягивается тугая струна волнения. Конечно, мне уже не раз приходилось сталкиваться с серьёзными соперниками. Но кто бы что не говорил, а все эти морские гады были для меня в новинку. Я здесь не ведущий, а скорее самый обычный помощник.

К тому же после такого триумфа противника планка стояла, где-то под облаками…

— А теперь паста… — с любопытством произнёс Колян, придвигая к себе нашу тарелку. Он накрутил на вилку ленту лингвини вместе с сырой креветкой, поднёс ко рту, и весь мир вокруг него на несколько секунд остановился.

То, что случилось с лицом моего лучшего друга, невозможно описать одним словом. Сначала он замер, подобно человеку, который услышал первый аккорд любимой песни. Потом брови его сошлись к переносице, будто Колян силился понять, что именно ощущает. А затем всё разом обмякло, и рот растянулся в счастливой улыбке.

— Вот это да! Тут два разных мира. Горячая паста — это концентрат и глубина! Это как будто ты выпил всё море одним глотком. А сырая креветка сверху — прохладная, свежая, сладкая и чистая. Они спорят друг с другом. Они борются. И от этой борьбы вкус становится… живым. Он двигается. Он меняется, пока ты жуёшь! И это настолько потрясающе, что мои эмоции буквально вскипели! Два вкуса… Две философии в одной тарелке. Превосходно!

Тимур торопливо, чуть не роняя вилку, накрутил свою порцию и попробовал. Реакция была мгновенной: он вскочил, снова сел, потом опять привстал, не в силах усидеть.

— Соус! — воскликнул он, окончательно уничтожив маску спокойного человека: — Ирина-сан, что вы сделали с этим соусом? Ощущение, будто вы сварили целый океан из того, что обычно выбрасывают! Он бархатный, глубокий и бесконечный! А потом холодная креветка обрывает эту глубину, как будто выныриваешь на поверхность и делаешь глоток свежего воздуха! Вниз — и вверх! Вниз — и вверх! Я не могу остановиться! Это… просто невероятно!

— Да быть того не может! — Никита перестал улыбаться: — Господа… Я не сомневаюсь в вашей компетентности. И прекрасно понимаю, что Ирина-сан и Царь могли приготовить вкусно… Но мне кажется, что вы несколько переигрываете.

— Вот-вот! Как чувствовала, что надо своих брать! — нахмурилась Олеся.

— Да смысл нам переигрывать? — возмутился Колян: — Сами отведайте, чтобы понять.

— Хм-м… — Никита придвинулся ближе, взял чистую вилку и попробовал нашу пасту. Лицо его, до того самоуверенное, дрогнуло, и на нём мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с досадой и разочарованием.

— Чёрт… — тихо выдохнул он: — Это действительно… умно. Мы взяли только тело креветки. Использовали его чистоту. А вы взяли всю креветку целиком. И сырое, и варёное. Полный круг. Ничего не выброшено. Панцири и головы сделали вкус умами в разы богаче.

Олеся тоже не удержалась и попробовала. Взрывная «язва» застыла с вилкой во рту, и на секунду в её пылающих глазах промелькнуло совершенно детское, беззащитное восхищение, которое она тут же попыталась спрятать за нахмуренными бровями.

— Ладно! — недовольно буркнула она: — Признаю, это вкусно. Это очень-очень вкусно. Но и наш тар-тар не хуже! Тем более, вы же сами сказали, что он — эталон!

Колян и Тимур переглянулись, и на их лицах отразилась подлинная мука человека, которому предстоит выбрать между двумя вещами, каждая из которых прекрасна по-своему. Они наклонились друг к другу, пошептались, снова попробовали оба блюда. Парни умудрились даже поспорить полушёпотом… Это переросло в очень забавную ссору. До нас долетали лишь отзвуки их фраз, но ребята при этом жестикулировали словно итальянцы во время скандала. Успокоились… Ткнули вилками в остатки и опять зашептались. Тимур загибал пальцы, что-то доказывая. Колян мотал головой, потом кивал, потом снова мотал.

— Решайте уже! — не выдержала Олеся: — Вы нас с ума сведёте!

Наконец Колян встал, поправил свой белоснежный китель, взял деревянный молоточек и обвёл нас взглядом. Лицо его было торжественно-скорбным, как у человека, оглашающего судьбоносный вердикт.

— Оба блюда… — начал он: — Это то, ради чего вообще стоит становиться поваром. Тар-тар Никиты и Олеси безупречен. Он чистый, точный и изящный. Он тает во рту и оставляет после себя искреннюю радость. Если бы мы судили только вкус в моменте — я не знаю, кто победил бы.

— Но? — прищурился Никита.

— Но! — подхватил Тимур, поднимаясь рядом с Коляном: — Паста Ирины-сан и Дерека сделала то, чего не сделал тар-тар. Она рассказала историю. Она взяла креветку целиком — и голову, и панцирь, и тело, и сырое, и приготовленное огнём, а затем собрала из этого целый мир, в котором горячее спорит с холодным. Она не просто вкусная. Она заставляет чувствовать. И от неё я… едва не пустил скупую мужскую слезу!

Колян поднял молоточек, задержал его на мгновение в воздухе — и опустил с гулким, окончательным стуком.

— Победа присуждается команде сообщества исследователей традиционной японской кухни! Ирина-сан и Дерек Цареградцев!