Евгений Белянкин – Короли преступного мира (страница 7)
Сила и ненависть нахлынули на Альберта. Он вспомнил кое-какие боксерские приемы, отработанные в «конторе». Ловким ударом он сбил хлюпкого, заводного Жорку. Ногой вышиб нож и наступил на руку.
Жорка корчился на полу, не в силах подняться.
— Это начало, — прошипел он сквозь разбитую губу.
Но расплатиться ему не пришлось. В тот же день в котельной произошла драка, которая решила Жоркину судьбу: его просто прирезали.
Конечно, Альберт был ни при чем, он имел полное алиби.
Альберт нудно вздохнул и постучался в кабинет начальника воспитательно-трудовой колонии.
— Входи, — раздался властный голос.
Альберт вошел. Навстречу ему встал моложавый майор в милицейской форме.
— Вот, это и есть Альберт Кондрашов, — улыбаясь, представил подполковник. — Характеризуется положительно. Учится в вечерней школе. И неплохо. Кроме того, он у нас из художественной самодеятельности. Покажи, Альберт, свои руки.
Альберт сделал несколько твердых шагов и протянул загорелые руки.
— Вот видишь, майор, — сказал весело подполковник. — У пацанов, кто побывал у нас, обычно наколка — пять точек. Значит, человек зоны… У него же хорошие, чистые руки.
Майор Митрофанов одобрительно кивнул головой.
— Вот что, Альберт, — доброжелательно продолжал подполковник. — Майор Митрофанов приехал издалека, с Волги. Между прочим, за тобой. Возможно, мы тебя освободим досрочно. Ты заслужил этого своим примерным поведением.
Альберт вышел в коридор и в мутном состоянии стоял перед кабинетом начальника. Трудно было уразуметь все, только стало как-то солнечно и легко на сердце, словно в конце туннеля показался обнадеживающий свет…
6
Мазоня перебрался в двухкомнатную кооперативную квартиру. Переговоры о ней вел еще Хозяин, но окончательно уломать жилищно-строительный кооператив удалось недавно, когда для них достали дефицитные материалы.
Квартиру обставили просто, хотя мебель была чешской и выглядела добротно. Мазоня сам купил в комиссионке несколько импозантных картин, способных придать жилищу некоторую изящность.
Мазоня ждал Альберта. Прямо с вокзала ему позвонил Зыбуля, сказав, что майор Митрофанов привез парня и что минут через двадцать они будут дома. Мазоня заметно волновался: то садился на диван, то вставал и с нервозностью ходил по квартире, то, открыв форточку на кухне, курил, глубоко затягиваясь.
Наконец-то в дверь позвонили. Мазоня быстро прошел и открыл ее: Зыбуля улыбался во весь рот, подталкивая вперед смущенного симпатичного парня.
Мазоня смерил его строгим взглядом.
— Ну что же, ты дома. Проходи, Альберт.
Парень нерешительно прошел, огляделся, смущенно кашлянул. Мазоня, чувствуя неловкость Альберта, быстро сказал:
— Вот что, Алик, ты здесь не у чужих. Я шел рядом с тобой всю твою жизнь. Извини, что не все было так, как хотелось. Но в этом не наша с тобой вина.
Потирая руки, он жестковато улыбнулся.
— Теперь я должен о тебе позаботиться.
Зыбуля, получив кое-какие распоряжения, удалился. Они остались вдвоем. После колонии, да и вообще после того, что с ним было, Альберт с трудом привыкал к новой обстановке. Удивительно, прошло столько лет, и ему казалось, что он плохо помнит Мазоню. Но в том-то и дело: как только Альберт увидел его в дверях, он сразу понял, что угадал бы его из сотни других людей, — значит, Мазоня, несмотря ни на что был в его сердце…
Мазоня повел Альберта в ванную — помыться и привести себя в порядок. А когда тот беспрекословно помылся, он вынул из гардероба вельветовый костюм и кожаную куртку. Удовлетворенно покрутив Альберта перед зеркалом, крутовато сказал:
— Я так и знал, что костюм тебе впору. — И, как бы между прочим, добавил: — Обедать будем в ресторане.
Когда они сели в «тойоту», Альберт не удивился, хотя и думал о том, как круто повернулась его судьба.
В ресторане был накрыт столик на двоих. Поднимая бокал шампанского, Мазоня глубоко вздохнул и сильно изменился в лице: из жесткого оно стало доверчивым и помягчало.
— Судьба меня сделала крестным отцом. Может, я был и плохим крестным, винюсь, но у тебя нет никого, кроме меня… да и у меня, пожалуй, тоже. Я поднимаю тост за наше родство!
Альберт молчал и больше слушал Мазоню, но на душе было так радостно, словно этого он ждал всю свою жизнь.
В ресторане они не задержались и поехали домой.
— Давай заглянем в сарай, — хитровато сказал Мазоня. Альберт шел за ним, будто во сне. В сарае стоял сверкающий японский мотоцикл последней марки!
— Это тебе, Альберт! — важно сказал Мазоня. — Как видишь, мы ничем не хуже других.
Когда-то Мазоня был мальчишкой и звали его просто Степа. У Степы не было брата, но братья были у друзей, и он тоже хотел брата. Жил он с матерью-одиночкой, и время от времени требовал от нее, чтобы она родила ему братишку.
Мать злилась и замахивалась тряпкой.
— От кого я рожу-то? От тебя, что ль? Вот женишься — пускай жена тебе рожает кого хочешь…
Давно это было. Была и девушка — любил. И даже намечался сын. Но — сделала аборт. «Вор в законе» жениться не может — суровое блатное правило, за нарушение которого карали. Потому и пользовались проститутками.
Степа рос забиякой, ходил в трудных подростках, и приятели его называли «крутым».
Но дворовая слава быстро надоела. Вот бы смыться куда-нибудь, мир посмотреть и себя показать. А что в этой унылой жизни? Обшарпанные дома, пьяные соседи, забивающие перед домом «козла», женщины в вечных очередях да бабки старые на скамейках со своими пересудами.
Разве это жизнь — скука одна!
С утра школа. Потом бесшабашное шлянье от нечего делать, свалки, овраги — иногда рыбалка или вечером дискотека… Все удовольствие — подраться!
Кажется, весной в их доме появился сосед. Желчный, невзрачный, похожий на мокрого задрипанного кота. Сядет у подъезда и смотрит, смотрит… А то подзовет кого-нибудь: дай, мол, закурить или сбегай за сигаретами. И давали, и бегали.
Вскоре Степа узнал, что Мотя Лиходей несколько лет провел «там» и освободился оттуда совсем недавно. Уже летом с ним перезнакомились все пацаны дома и даже девочки. Мотя, ему двадцать восемь, вечерами травил блатные байки, а если наскучит, показывал на картах фокусы — черт побери, забавно!
Может быть, тогда в Степе и взыграла блатная романтика. Тем более сама жизнь на это толкала: психология зоны, словно зараза, грипп какой-то, проникала повсюду — и в школу, и в армию… И хотя Лиходей свое общество никому не навязывал, ребята уже сами поднимались на пятый этаж в его «фатеру» — блатные записи да выпивка не переводились. Мотя — мужик хваткий, да и Степа — парень хваткий, даром что новичок, снюхались быстро. Лиходей его сразу выделил. Говорил, что такому, как он, и зона нипочем, такие там «паханами» становятся. Льстило страшно. Однажды играли в карты на спички, и он, конечно, проигрался вдрызг! Двое пришли к нему домой и стали требовать от имени Лиходея долг в двести рублей. Мать, узнав, обомлела. Выгнала их: не отвяжутся от мальчишки, в милицию пойдет…
Другие робели и являлись к Моте на «фатеру» по первому зову. Непослушные платили штрафы, не отдашь, сука, — держись, больно будет!
Степа не выдержал, да как-то снова зашел. Лиходей и виду не подал. С тех пор он ему долги частенько прощал…
Постепенно Мотя в этой компании становился хозяином. Напьется бывало — его на руках, как князя какого, тащили, зажигали спички, бегали за вином. Потом заманивали девочек — насильно заставляли пить. За непослушание били и раздевали догола. А еще любил Мотя тех, что помоложе, при ребятах трахать и показывать разные секс-приемы — учитесь, щенки, пригодится!
Степа задолжал уже четыреста. Лиходей предложил ему с рук продавать водку — бомжам по сороковке шла. Выпивали и сами для настроения. Как-то под мухой сняли с женщины кожаное пальто. Лиходей похвалил, но пригрозил: заложите — убью. Пальто он взял за долг.
Но вскоре Степа задолжал восемьсот. Лиходей сам предложил ему квартирную кражу — сам по слепку сделал ключ, напутственно заметив: не бойся, кто не рискует, тот и не живет…
Так Степа заработал первую судимость.
Перевоспитание он проходил в зоне. Сначала в колонии для несовершеннолетних, затем после драки накинули и перевели во взрослую строгого режима. Здесь он и познал все, что требовалось блатарю.
Первый удар по психике новички получали еще в следственном изоляторе. Но и это всего лишь подготовительная школа. Места заключения для многих становились начальной и средней школой. А для более одаренных и академией преступности.
Обычно в колонии очередной этап тут же распределялся по отрядам — по сто человек в каждом. Но это формальное, ничего не значащее распределение. Главное — по кастам внутри зоны. Это и есть настоящая прописка. В ней судьба осужденного.
Блатная элита — черные кардиналы зоны — определяла всю ее жизнь. И хотя время меняло неписаные законы преступного мира, она ревниво следила за их соблюдением и жестоко карала «сук», отступавших от воровских правил. Не своими руками, конечно.
Когда-то «воры в законе» выдвигались за счет грубой силы и блатовали вовсю, вымогая деньги, чай или водку. Теперь же все было не так. Элита осталась главным источником блатной романтики, но попасть в нее стало неизмеримо трудней: положение «вора в законе» покоилось отныне на трех китах — уголовный стаж, связи и авторитет. Менялись и нравы: грубую силу вытесняло администраторство. Контролируя зону, верхушка на сходняках с помпой назначала и убирала нарядчиков, каптерщиков, заведующих столовой и баней. И это был знак времени: мафия на воле срасталась с властью и перенимала ее нравы. А может, и обменивалась ими.