Евгений Белянкин – Короли преступного мира (страница 59)

И потому Мазоня был по-прежнему жестким: цепкий взгляд зеленых кошачьих глаз, выдававших в нем незаурядный склад характера, насквозь «дырявил» лидера, который, обычно, докладывал ему на сходняке о делах своей блатной епархии.

Мазоня только что выслушал Душмана — у бачков тишь и благодать: дело свое делали, и бабки текли веселым ручейком в «общак». Бачки постепенно сравнялись со всеми, признав Мазоню своим единственным владыкой; да и куш, который они делили между собой, всех устраивал — Мазоня не жадничал, давал возможность бачкам жить так, как они хотели; казалось бы, лучшего и не придумаешь… Но Мазоня в словах Душмана уловил подвох: зажираются бачки, а это плохо. Когда кот жиреет, он перестает мышей ловить. Надо как-то встряхнуть бачков. Но как… Этого пока и сам Мазоня не знал. Но мысль, что бачков следует как-то встряхнуть, глубоко застряла в нем.

На этот раз Мазоня совсем не пил, не считая рюмки водки для поднятия настроения.

Тонкий худой очкарик, адвокат Якуб, докладывал об «общаке», и Мазоня, вспомнив приезд блатарей из зоны, был и тут удовлетворен складывающимися отношениями: в зоне считали, что Мазоня поступил по-божески; тугрики, которые ощутили «паханы», подняли Мазоню на ступень выше, так как он не забыл «братство».

На городских рынках тоже налаживалось. Они были под особым наблюдением Мазони. Главное, решил про себя Мазоня, это порядок: колхозные бабки на рынке больше всего боятся за свои корзинки. Мелкий спекулянт, перекупщик, по психологии не хуже колхозной бабки — он сейчас больше всего боится не упорядоченный рэкет, а базарную анархию, когда, глядишь, тебе и голову проломят и на тот свет запросто пошлют… Когда на рынке бесконечные разборки уголовных конкурентов, здесь уж не до торговли.

Барсук где-то отсиживался… А Федор Скирда, хозяин рынков, усек желание Мазони: на городских рынках новая уголовная власть давала послабление…

Милиция, которая наводила здесь порядок от имени государства, тоже была смекалиста: лучше уж пусть будет тихо, чем бесконечная стрельба…

…Сходняк был кисловатый. Не было на нем каких-то разборов и выяснений, не было и накачки; возможно, потому что механизм отладился и многие мелкие конфликты сгладились; возможно, нечего стало делить, так как сильная рука Мазони все разделила…

Именно поэтому Мазоня, получив от Зыбули известие о киевском гонце, сходняк передал Мишке Кошелю, а сам с грузным Федором Скирдой поехал на секретную встречу с киевлянами.

С Киевом завязывался тугой узел. Из Турции, Польши и Германии валом пошли заморские товары, и коммерческие лавки Мазони с каждым днем наращивали оборот.

— Киевлян нам сам Бог послал, — как-то на сходняке заявил Мазоня. — Сейчас окурка-то на дороге не найдешь… а тут прямо привалило.

Все с ним были согласны. Но Мазоню волновали не только товары: он почему-то пристально следил за криминальным Киевом…

Мазоня и Федор Скирда поехали к Ворону на квартиру, где тот остановился. Ворон ждал их, приготовив водки. Но Мазоня наотрез отказался: не могу, сыт по горло.

И все же немного выпили, так, чтобы развязались языки. Торговые делишки обсудили быстро — здесь все было на мази: никто друг друга не подводил. Мазоня все же поинтересовался уходом лучших людей Киева: что-то много событий непредсказуемых…

Ворон от Мазони и не таился: вот, мол, Пулю Господь Бог прибрал…

— Как же прибрал? — непонятливо удивился Мазоня. — Это же такой мужик…

Пуля — именитый киевский авторитет.

Ворон искоса, спокойно взглянув на Мазоню, взял стакан с водкой, выпил для храбрости и стал рассказывать…

Пуля вернулся из заключения под аплодисменты: если верить слухам, ему преподнесли презент — мешок денег. Вернулся он вовремя: в уголовных кругах Киева назревал конфликт — пересматривались границы сфер влияния преступной конъюнктуры. Сложились две мощные группировки — славянская и кавказская, со своими «ЦК», «общаком» и целой системой руководства. Пуля, пожалуй, был единственным, у кого был незапятнанный «послужной список», к тому же он имел крепкое влияние на коррумпированную номенклатуру и теневиков. На свободе Пулю ждали, как человека, способного быть третейским судьей…

Но с приходом Пули в элите киевской мафии вдруг пошли непонятные доселе убийства. Может быть, с ним они и не были связаны, но сразу был убит Буня (Игорь Залевский), один из важных руководителей киевского преступного мира. Он был буквально изрешечен на глазах двух дочерей у дверей собственной квартиры. В декабре задушен Слепой. В мае вместе с телохранителем расстрелян Вата, исчез Лысый, убит Старук…

И вот автомобиль БМВ на скорости столкнулся со встречным КамАЗом. Пуля получил тяжелейшую травму… Хирурги, вызванные даже из Белоруссии, так и не спасли «авторитета». Хоронили Пулю по высшему классу… Сотни сверкающих автомашин, тысяча любопытных и непонимающих людей.

За Буней смерть приближалась к Шухману. Тот знал подробности смерти Буни от своего телохранителя, бывшего работника милиции станции Киев-Дарница. Играя под интеллигента, Шухман вышел на грозного главаря по кличке Кисель. Он присутствовал на сходках киселевской бригады, проходивших в видеозале на Московской площади и возле кафе «Сатурн» в Голосеевском парке. Поговаривали даже, что Шухман выступал там в роли третейского судьи…

Но говорили и другое — что Кисель особо не жаловал Шухмана, хотя тот, пользуясь его авторитетом, принимал многочисленных просителей: замолвить словцо, снизить ставку «налога», уберечь от «наезда», разрешить миром спорный вопрос.

— Шухман в этом смысле был виртуозным актером, — негромко, басовито говорил Ворон. — Он легко брался улаживать чужие дела. Но всегда набивал себе цену. «Наезжали», мол, не те, на кого думали. «Наезжали» люди покруче. Но благодаря ему, Шухману! — Ворон улыбался. — И какой-нибудь коммерсант, раскошелившись, уже дорожил своими «связями» и, конечно, работал на Шухмана, который половиной дохода делился с Киселем.

Мазоня молча, сосредоточенно слушал Ворона. Он словно чего-то не понимал: почему же в такой короткий срок обезглавлены сильные, неординарные фигуры? Взаимные территориальные претензии? Борьба за власть?

Конечно, Киев не волжский город, где все как на ладони…

Ворон насчет этого думал просто:

— Стало тесно. Теперь появится коммерческая точка — на нее, как тараканы, «наезды» за «наездами». Одна группа, другая… То люди Ткача, то Киселя, то Татарина.

Ворон выжидательно взглянул на хмурного Мазоню.

— Вместо Пули теперь в «авторитетах» Ткач. Одни говорят, что он до Пули не тянет, а я скажу свое мнение: он по мне — натура добротная.

И все же, как думал Мазоня, Ворон то ли чего-то не договаривает, то ли просто мелко плавает — не хватает аналитической жилки.

Мазоню волновали какие-то другие глубинные течения, которых он не ведал, но которые меняли саму природу уголовного мира: беспредел, захлестнувший и эту сферу, когда никакие «воровские» или другие законы не играли уже своей роли, стал грозным символом нового уголовного пространства. Повсеместно отрекались от жизненных устоев даже ветераны блатного мира…

Мазоня подумал: «Начались жестокие игры…»

И в этих играх он прежде всего пытался представить себя, определить свое место… Ворон еще раньше говорил ему о том, что в Киев нахлынули московские боевики — вынудила российская милиция.

А может, зря, рановато он взялся за городские рынки? Может, это временное благостное затишье — лишь предвестник бури? Этот вопрос его мучил уже давно. Странно, что московский клан так мило уступил ему рынки и молчит, словно ничего не случилось. Чем кончится это выжидание? Мазоня, конечно, готовился к схватке и верил в то, что выиграет… Но выиграет ли? Он уже налаживал свою систему информации, главным образом, через зону. А оттуда его уже не раз туманно предупреждали… Возможно, ему стоило довольствоваться малым и, как страусу, спрятать голову в песок… Но тогда он не был бы Мазоней! Как говорил Хлыст: подыхать, так с музыкой!

Он все держал в себе. Никто из его соратников не знал о том, что знал он и о чем он думал; если, конечно, соратники не имели свою «службу информации».

Мазоня подвинулся к Ворону, невозмутимо положил руку на его плечо.

— Опять ересь?..

Тот его не понял, поднял голову.

— Задурили, — незлобно бросил Мазоня и встал, что означало — они с Федором Скирдой уезжали.

Уже в машине Мазоня дал себе команду расслабиться. Всю дорогу молчали, и Федор, навряд ли что понявший из рассказа Ворона, старался не мешать шефу слушать музыку.

Но Мазоня не только слушал музыку. Он думал о прошлом. О судьбе Хозяина, о том «беспредельном» пути, который он сам выбрал для себя…

62

Мазоня обещал поделиться киевскими товарами. Он понимал, что, возможно, перегнул палку, так как все чаще и чаще до него доходило недовольство шакалов.

Из верных источников он знал, что среди шакалов нарастала свора — Сердюка обвиняли, что он продался Мазоне и при этом продал всех, а теперь обслуживает Мазоню, как дешевая проститутка.

Наезды на Сердюка ничего хорошего Мазоне не обещали; если начнется разлад, то он мутными потоками поплывет по расщелинам, и кто знает, чем это кончится…

Еще будучи «паханом» в зоне, он пресекал свары в зародыше: для этого у него были специально подготовленные кореша, кровно преданные ему. Мазоня пожалел о Сиксоте: он был сейчас нужен позарез, так как при всей своей дешевке был великолепным сексотом.