Евгений Белогорский – Ленинградский меридиан (страница 15)

Подводя итоги второй декады июля, Нейрат был вынужден отметить, что русские начали понемногу, но переигрывать его артиллеристов в контрбатарейной борьбе.

— Генерал Говоров применил против нас простой, но довольно действенный прием. Не имея возможность эффективно бороться с нашими батареями под Санкт-Петербургом, он перебросил морем под Ораниенбаум несколько крупнокалиберных орудий снятых с потопленных нашей авиацией линкоров. Общая численность русских пушек по данным звукопеленгаторов не превышает численности двух батарей, но они доставили серьезные хлопоты тылам наших дивизий блокирующих этот русских плацдарм. Генерал Кнаух звонил в ставку Кюхлера и по личному требованию командующего я был вынужден снять со своих позиций три батареи тяжелых гаубиц для ведения контрбатарейной борьбы на этом направлении — с горечью человека потерявшего кошелек, докладывал Нейрат.

— Действительно примитивный, но действенный прием. Нечто подобное есть в футболе. Когда в решающем матче к форварду приставляют персонального опекуна, тот начинает играть против другого игрока и команда противника теряет сразу двух игроков — усмехнулся генерал, вспомнив былые пристрастия мирной жизни.

— Однако эта хитрость вряд ли поможет Говорову. По приказу фюрера нам уже начали перебрасывать из-под Севастополя тяжелые гаубицы и мортиры. Согласно докладу коменданта Гатчины, первые батареи уже прибыли туда и ждут приказа к месту своего нового расположения — успокоил Мортинек своего подопечного.

— Я смотрел предварительный список тяжелых орудий, которые должны будут поступить к нам. Там не только наши осадные орудия, но также чешские мортиры, французские и русские гаубицы. Этого вполне хватит нам для того, чтобы каждая петербургская улица была опасна при наших артобстрелах, а не отдельные их части как доносят наши разведчики.

— Увы, мой дорогой Нейрат, но вся эта мощь обрушиться не на городские кварталы Петербурга, а на его оборонительные рубежи. Фюрер приказал взять город штурмом и ради этого согласился пожертвовать одной из своих любимых игрушек — самоходной мортирой «Карлом».

— А знаменитую установку «Дору»? Её нам дадут? — с азартом спросил Нейрат, у которого от открывшейся перспективы заблестели глаза, однако момент радости был краток.

— В отношении «Доры» все покрыто мраком, — разочаровал его Мортинек. — Приказ об её участии в штурме Петербурга принимает лично фюрер и по дошедшим до меня сведениям он испытывает определенные сомнения. Слишком много было шероховатостей по использованию «Доры», в Крыму.

— Но применить такой огромный калибр против густо застроенного города сам бог велел. Одним выстрелом «Дора» снесет целый квартал, породит страх и ужас в сердцах русских и принудит их к капитуляции!

— Я полностью согласен с вами, Нейрат. В Крыму орудие применяли исключительно против бетонных фортов, а здесь городские кварталы, по которым просто невозможно промахнуться. Я все это понимаю, но последнее слово за ним — генерал выразительно ткнул пальцем вверх и столь выразительно посмотрел на собеседника, что тот оставил всякие намерения по продолжению дискуссии о «Доре».

Как подлинному профессионалу, подполковнику очень хотелось посмотреть страшное оружие в действии, но столкнувшись с трудностями, быстро отыграл назад. Подобно лисе из басни про виноград, он сделал достойную мину.

— Конечно, жаль, если фюрер не даст согласие относительно участия «Доры», но и без неё мы сможем одержать победу над русскими. Мне кажется, что для введения противника в заблуждение относительно наших наступательных планов следует провести отвлекающий маневр. Устроить — маленькое огненное сияние силами наших осадных батарей — хитро усмехнулся Нейрат.

— Поясните — с интересом произнес Мортинек. За время общения с подполковником, он убедился, что тот может удивить необычным решением.

— Охотно, господин генерал. Я считаю, что следует силами секторов «Б», «Ц» и «Д» провести усиленный обстрел города. Не один час как обычно, а три-четыре часа. Это естественно, вызовет в город панику и переполох. Русские решат, что это преддверие штурма и ошибутся.

— Тогда мы повторим обстрел, затем ещё и когда начнется настоящий штурм, мы захватим их врасплох — быстро подхватил идею Нейрата генерал. — В виду скорого падения Петербурга боеприпасов можно не жалеть, но не боитесь, что генерал Говоров нанесет ответный удар?

— Риск получить сдачу, конечно, есть, однако внимательный анализ всей контрбатарейной борьбы русской артиллерии, говорить о том, что противник испытывает недостаток в снарядах. Как крупного калибра, так и малого калибра. Примерно такая же картина наблюдается и с минами, русские могут ответить, но максимум минут на сорок, сорок пять, не больше — Нейрат достал из сумки блокнот с расчетами, но генерал не стал их смотреть, решив поверить подполковнику на слово.

— И когда вы намерены дать первый концерт?

— Сразу, как только получу ваше одобрение.

— Считайте, что вы его получили, — после короткого раздумья произнес Мортинек. — Будем надеяться, что ваши расчеты окажутся верными.

Ночь с 27 на 28 июля, надолго запомнилась осажденным ленинградцам. Отказавшись от привычного дневного обстрела города, враг обрушил свои смертоносные снаряды на спящий город. Целых три часа, осадные орудия вели непрерывный огонь по жилым кварталам города, безжалостно и методично стирая их с лица земли.

Советские артиллеристы пытались вести ответный огонь, но силы были неравными. Как и предсказывал Нейрат, боезапас ленинградских батарей был ограничен и они не смогли составить конкуренцию батареям противника.

Стремясь хоть как-то повлиять на обстановку, что во многом напоминала подготовку к штурму, генерал Говоров бросил в бой авиацию, но советские самолеты уже ждали. Завязалась отчаянная борьба в воздухе, которая мало чем могла помочь гибнущим под вражескими снарядами ленинградцам.

Всю ночь, все утро и весь день, советские войска ждали наступления противника, но ничего не произошло. От массированного удара врага погибло свыше тысячи человек, и вдвое больше было ранено. Застилая улицы огнем и дымом, горели целые кварталы города, и пожарники не успевали справляться с огнем. Многие из тех, кого миновали взрывы, и осколки вражеских снарядов гибли в пламени или задыхались в их дыму.

Когда о результатах ночного обстрела доложили Жданову, он немедленно позвонил Рокоссовскому и попросил ускорить прорыв блокады.

— Поверьте, Константин Константинович, такого ещё никогда не было с момента начала блокады. Пожарные ещё не закончили свою спасательную работу, но те цифры, которыми мы сейчас располагаем, говорят, что потери среди минного населения исчисляются тысячами. Тысячами! — голос Жданова мгновенно возродил в сознании Рокоссовского образ маленькой девочки, которой он обещал прогнать немцев и сердце героя протяжно заныло.

— Я прекрасно понимаю вас, Андрей Андреевич. Боль и страдания простых ленинградцев для меня очень близки и это не просто слова, — генерал на секунду замолчал, стараясь унять чувства гнева и боли в своей груди. — Со всей ответственностью заявляю, что мы делаем все возможное, чтобы как можно скорее прорвать кольцо блокады и избавить город Ленина от угроз обстрела и бомбежки.

— Спасибо, товарищ Рокоссовский. Ваши слова лучший бальзам для ран ленинградцев, полученных от вражеских обстрелов. Я непременно сообщу им их — обрадовался Жданов и разговор закончился.

Присутствующий при этом разговоре генерал Мерецков в тайне усмехнулся, услышав обещания данные Рокоссовским Жданову. До назначенного на 5 августа Ставкой начала операции оставались считанные дни, а по общему заключению, армии фронта не были готовы к наступлению. Предстоял тяжелый разговор о переносе начала наступления и Мерецков был очень рад тому, что говорить об этом Сталину придется не ему.

Оставаясь командующим фронтом, он с ревностью смотрел на то, как представитель Ставки берет бразды подготовки в свои руки. Причем действует он исключительно по собственному усмотрению, позволяя себе вольность идти вразрез с мнением Москвы.

Для военного, быстро поднявшегося по служебной лестнице благодаря маховику репрессий и самому попавшему в их жернова, подобное поведение было немыслимо. В понятии Мерецкова, чтобы избежать нового ареста, нужно было преданно выполнять приказы сверху и в случае их отрицательного результата иметь причины, на которые можно было свалить неудачу.

Поведение Рокоссовского, пострадавшего от репрессий гораздо больше Мерецкова, откровенно пугало и раздражало комфронта. Его свободное, без малейшего признака на раболепстве общение со Ждановым, его непозволительное упрямство, граничащее с дерзостью в разговоре со Сталиным при обсуждении плана наступления, а также полное в правоте своих действий поведение в штабе фронта.

Однако больше всего, генерала поразил один небольшой, казалось малозначимый факт. Однажды, во время позднего обеда или раннего ужина, он заметил присутствие в кармане френча генерала небольшого пистолета. На вопрос Мерецкого, зачем он его постоянно носит с собой, Рокоссовский прямо и честно ответил: — Чтобы не попасть им в руки живым.

При этом интонация, с которой были произнесены эти слова, говорила, что под термином «им» генерал подразумевал как гитлеровцев, так и своих чекистов.