Евгений Аверьянов – Земля (страница 51)

Третьи были пустые.

Самое неприятное состояние, если честно. Пустота не кричит и не бежит. Пустота просто идёт.

Эти шли как люди, которым всё равно, чем закончится. Они делали шаги не потому, что хотят, а потому, что так проще, чем остановиться и подумать.

Именно из таких потом получаются либо самые верные, либо самые опасные — потому что их можно толкнуть в любую сторону.

Я не лез в их головы. Мне не нужно было знать каждого.

Мне нужно было почувствовать общее.

А общее было простое: эта армия не понимала, куда идёт.

Она шла по инерции.

Инерция — плохая вещь для войны. И прекрасная — для охоты.

Ветер иногда доносил обрывки разговоров. Я не подкрадывался, не слушал специально. Они сами говорили громко — так говорят люди, которые хотят убедить себя.

— Почему мы отступаем?! — гаркнул кто-то у переднего фургона. Голос молодой, злой. — Мы же почти продавили! Ещё бы пару часов!

— Ещё бы там пару часов — и ты бы уже лежал, — ответили ему устало. — Ты видел их узлы? Ты видел, какие он стрелы запустил? У тебя мозги есть?

— Он нас бросил? — спросил кто-то другой, тихо, почти как ребёнок. — Чернов… он что, правда нас бросил?

— Не говори так, — шикнули. — За такие слова язык вырвут.

— Лучше бы мы сдохли под стенами, — пробормотал третий голос, уже не злой и не испуганный. Просто пустой. — Хоть понятно было бы, за что.

— Заткнись, — ответили ему. — Живой — значит, повезло.

Повезло.

Смешное слово.

В армии оно всегда звучит как оправдание.

Офицеры бегали по колоннам, стараясь держать видимость контроля. Я видел их по походке — слишком резкие, слишком ровные, слишком старающиеся. Так ходят люди, которые понимают: если они сейчас покажут слабость, их сожрут свои же.

Приказы раздавались, но звучали не так, как должны.

Не уверенно.

Не «делай так».

А «пожалуйста, сделай так».

— Держим строй! Не растягиваться! — кричал один.

— Равнение по правому флангу! — орал другой, хотя фланг уже давно был просто кучей людей, телег и грязи.

— Маги, ближе к центру, ближе! — требовал третий.

Маги двигались. Но двигались без той уверенности, которая делает мага опасным. Они держались рядом друг с другом, как дети, которые боятся остаться одни в тёмном лесу.

И это было важно.

Обычно маги — это мозг армии, её хребет.

Сейчас у этой армии мозг уже устал думать.

Я видел перегрузку даже по мелочам: кто-то держит руки в карманах, чтобы не дрожали; кто-то дышит так, будто у него ломит рёбра; кто-то едет на телеге, закрыв глаза и не реагируя на тряску — просто пытается дожить до ночи.

А офицеры при этом играют в порядок.

Пытаются говорить командным голосом, пытаются делать вид, что всё по плану.

Нет.

Плана нет.

Есть только движение вперёд, потому что назад страшно, а остановиться — ещё страшнее.

И где-то внутри меня на этой картине поднялось тихое, нехорошее удовлетворение.

Не от того, что они страдают.

А от того, что всё работает так, как должно.

Армия, которая идёт не по своей воле, ломается при первом настоящем страхе.

А я могу сделать этот страх постоянным.

Я не ненавидел их.

Если бы ненавидел — у меня бы тряслись руки от желания ударить сразу, всех, разом. Сжечь, разорвать, стереть.

Но я не ненавидел.

И не презирал.

Презрение — это тоже эмоция, а эмоции мешают выбирать момент.

Я просто выбирал момент.

Я шёл и смотрел, как они становятся всё более и более похожими не на армию, а на стадо, которое потеряло пастуха и всё ещё делает вид, что знает дорогу.

Ночь уже начала скапливаться в низинах. Тени удлинялись. Где-то впереди слышались команды разбивать лагерь. Люди начинали мечтать о костре и котелке, о том, что можно будет сесть, снять сапоги, вытянуть ноги и хотя бы на час сделать вид, что мир снова нормальный.

И вот в этот момент у меня внутри щёлкнуло.

Лёгкое, почти приятное щелчок.

Как когда ты понимаешь: ещё немного — и они будут готовы.

Не к бою.

К ошибкам.

К тому, чтобы офицер отвлёкся.

К тому, чтобы маг отступил в сторону.

К тому, чтобы кто-то решил «пойду-ка отойду по нужде» и оказался не там, где должен.

Армия без направления всегда делает одно и то же: начинает расползаться.

И тогда её можно резать не мечом.

А иглой.

Я шёл следом, спокойный, ровный.

Якорь бился в груди, как метроном, отсчитывая шаги.

И мысль снова пришла сама собой — без пафоса, без красивых слов, просто как факт:

Сейчас я не правлю.