Евгений Аверьянов – Земля (страница 32)

Задача: убрать конкретную фигуру и показать тем, кто выживет, насколько бессмысленно вставать в одну колонну с этим родом.

Я шёл через лагерь тем же шагом, каким пришёл.

Клинок висел спокойно у бедра.

Доспех постепенно глушил остатки напряжения, возвращаясь к обычному состоянию.

Где-то на краю, у первых деревьев, я почувствовал на себе взгляд.

Кто-то стоял, спрятавшись за стволом, слишком далеко, чтобы я мог рассмотреть лицо, но достаточно близко, чтобы ощутить то странное, плотное внимание.

Не страх и не ненависть — интерес.

Я остановился на секунду.

— Жить хочешь — живи, — сказал я в пустоту, в сторону леса. — Но не вздумай строить лагерь ближе, чем в сотне километров.

Ответа не последовало.

Только лёгкое шевеление ветвей, как от порыва ветра.

Я пожал плечами и пошёл дальше.

Обратная дорога оказалась тяжелее, чем путь туда.

Тогда я шёл с задачей.

Сейчас — с результатом.

Лес был всё тем же: стволы, тень, редкие птицы, осторожно притихшие после звуков давнего боя. Если прислушаться, где-то вдалеке всё ещё слышались отголоски разбегающегося лагеря — чей-то крик, лязг, треск ломаемых ящиков. Но по мере того как я уходил дальше, всё это оставалось позади, смешиваясь с фоном.

Шаг за шагом приходило то, чего не было в бою.

Усталость.

Не резкая, не обвалом — а как вода, медленно поднимающаяся из-под пола.

Сначала — тяжелеют ноги.

Потом — дыхание становится чуть глубже.

Потом — руки начинают отзываться лёгким ноющим ощущением, как после долгой тренировки.

Доспех честно держал форму, якорь внутри продолжал работать ровно.

Но тело всё равно напоминало: ты не машина, не забывай.

Я шёл, и мысли двигались примерно в том же темпе.

Медленно, тяжело, но без остановок.

Война стала личной давно.

Где-то в мёртвых мирах, где в меня кидали чудовищ только ради того, чтобы посмотреть, выдержу или нет.

Условность «человечество против абстрактного зла» давно сменилась конкретикой: я против тех, кто решил использовать душу как расходник.

Абсолют.

Первородные.

Теперь Черновы.

Они разные, но у всех один и тот же почерк: «мы выше, мы знаем, как правильно, вы — просто материал».

Раньше я просто ломал те куски системы, которые стояли перед носом.

Теперь приходилось ломать тех, кто эту систему обслуживал и от неё кайфовал.

Сын Чернова был не последней целью.

Просто ещё один шаг по лестнице, по которой давно нельзя идти обратно.

Я поймал себя на честной мысли: да, я стал угрозой.

Не только для врагов.

Для всех.

Человек, который может в одиночку вырезать лагерь почти в две тысячи человек и вернуться домой пешком, — это не просто защитник города. Это инструмент, от которого нормальные люди предпочли бы держаться на расстоянии.

Внутри якорь бил ровно и спокойно, как второй пульс.

Эфирное тело шевелилось, отзываясь на каждый шаг.

Раньше я думал о силе как о ресурсе: чем больше, тем лучше.

Сейчас всё чаще ловил себя на другом: чем больше, тем аккуратнее нужно с ней обращаться. Не потому что жалко врагов, а потому что любой лишний шаг в этом направлении делает тебя всё менее похожим на человека.

Я усмехнулся.

Глубокая философия, конечно, для человека, который только что устроил полчаса резни из-за одного имени.

Впереди показались стены.

Наш город — не самый большой, не самый богато одетый, но… мой.

Наш.

По мере приближения к воротам шум становился привычнее: голоса, стук, лай собак, звон железа. Жизнь, которая продолжалась здесь, как будто где-то в сорока километрах не лежит целый лагерь мёртвых.

В этом всегда было что-то неправильное и правильное одновременно.

Перед воротами я замедлил шаг.

Не потому что не мог идти дальше — просто рефлекторно: нужно было собрать остатки мыслей в кучку перед тем, как снова надеваешь маску «лидера».

И в этот момент, краем зрения, я увидел движение у леска, чуть в стороне от дороги.

Тень.

Силуэт.

И — на долю секунды — вспышка ярко-синих глаз.

Таких, которые я уже видел недавно.

Таких, от которых кожа помнит странный холод.

Я остановился, всматриваясь в густую зелень.

Там — ничего.

Только ветви, немного игривый ветер, играющий с листвой. Ни ауры, ни явного магического следа. Пусто.

Я фыркнул.

— От усталости ещё и мерещиться начнёт… прекрасно, — пробормотал я вполголоса.