Евгений Аверьянов – Земля (страница 24)
Я даже увидел, как одно из красно-чёрных полотнищ Черновых упало лицом в грязь и было растоптано собственными людьми.
— Побежали, — сухо бросила Нина, появившись рядом.
— Снова.
Марфа криво усмехнулась:
— Что за род у вас нынче… беговой?
Нина чуть пожала плечами:
— Они привыкли нападать. А вот терпеть удары — не умеют.
У меня в кабинете стояла тишина аналитического наблюдения.
Экран показывал отход врагов: рваный, панический, лишённый смысла.
Я поднял бровь:
— Ещё пару раз — и втянутся в вечное бегство.
Марина стояла рядом, руки скрещены, взгляд внимательный:
— Чернову это не понравится. Очень не понравится.
— Тем лучше, — ответил я.
— Чем больше ярости — тем больше ошибок. А сейчас мне нужен Чернов, который ошибается. Много. Часто. И громко.
Она покачала головой, улыбнувшись уголком губ:
— Иногда ты меня пугаешь.
— Привыкай, — сказал я. — Война ещё даже не началась как следует.
На экране остатки армии Чернова растворялись вдали — оставляя после себя дымящиеся руины осадных машин, растоптанные ритуальные круги и огромный выжженный кратер там, где кристалл выдохнул их же собственную магию им в лицо.
Это был первый настоящий удар по Чернову.
Настоящий — без красивых слов, без политических тонкостей, без хитрой дипломатии.
У него выбили зубы.
И выбили жёстко.
Сегодня я почувствовал не злость и не напряжение.
Я почувствовал смещение давления на доске.
Ход, после которого игра перестаёт быть борьбой за выживание.
Теперь это была игра на победу.
И я сделал первый шаг.
Кабинет казался тихим, слишком тихим — не спокойным, а настороженным.
После Ростова эта тишина ощущалась не передышкой, а вязким промежутком между ударами.
Как если бы мир на секунду задержал дыхание, пытаясь решить, что делать дальше.
Я сидел за столом, передо мной лежал один единственный лист плотной бумаги.
Не карта, не сводка, не схема.
Письмо.
Рука двигалась уверенно, чётко. Никаких цветастых угроз, никаких игр в политику.
Только прямой смысл, как удар ладонью по рёбрам.
«Благодарю за внимание.
Ваш ответ получен.
Ожидайте взаимности.»
Я поставил печать.
Характерный холодный щелчок эхом отлетел от стен.
— Отправь, — сказал я Нине.
— Уже, — ответила она, прислонившись к дверному косяку.
Уставшая, но довольная.
У Нины такая улыбка появляется, только когда всё прошло идеально и никто из её людей не умер. В теневой работе такое случается редко — и потому ценится.
Я откинулся на спинку стула.
— Что по родам?
Она прокрутила что-то на своём артефакте, взгляд скользил быстро, профессионально.
— Движение есть. И довольно интересное.
После Владимира почти все готовились к тому, что Чернов станет единоличным правителем.
После Ростова… картина изменилась.
Нина прищурилась — выбирает слова.
— Савельевы — колеблются, но склоняются к нейтральному союзу с нами.
Барановские — тянут время, наблюдают, но три ярда их людей замечены рядом с частями Чернова.
Даниловы и Лебедевы — подали косвенные сигналы, что готовы обсуждать союз с тобой.
Козловские… молчат, но движение по их территориям есть, причём немалое.
Я постучал пальцами по столу.
— Значит, они не такие уж идиоты.
Поняли, что Чернов теперь не только хищник, но и потенциальная добыча.
— Именно, — кивнула Нина. — Они видят силу. И видят, что ты — единственный, кто смог ударить по нему так, что у того посыпались позиции.
Марина сидела у окна, обнимая кружку горячего чая ладонями.
Она повернулась ко мне, в её взгляде было слишком много мыслей сразу.
— Всё развивается слишком быстро. Слишком. Мы были просто городом на окраине Новой Империи. Теперь вдруг стали центром конфликта, который касается всех родов сразу.
— Нас не спросили, — сказал я.
— Чернов начал войну. И царь позволил ей разворачиваться.