Евгений Аверьянов – Мёртвые души 11. Финал (страница 18)

Низкий, широкий, лысый. С бурдюком, перекинутым через плечо, будто он сюда зашёл по дороге на праздник. Шагал покачиваясь, но земля под ним проседала. Песок не разлетался, не вспухал — именно проседал, как под тяжёлым прессом. Воздух справа от него оставался вязким и тёплым, как в душном погребе. От него пахло вином, пряностями и чем-то сладким, липким. Запах был такой плотный, что я его почти «видел».

Лицо круглое, щёки тяжёлые, улыбка кривоватая. Он смотрел на меня так, как смотрят на закуску, которую ещё не решили — съесть или оставить на потом.

Брухт. Бог пиров и излишеств. Имя тоже приходилось слышать, но я тогда не придавал значения. Сейчас оно звучало иначе: как предупреждение о том, что под этим пузом может прятаться сила, которой хватает, чтобы продавить мир локтем.

Третий был самым заметным. И самым раздражающим.

Дорогие доспехи. Золото, изумруды, идеальная симметрия, чистые линии. Всё сияло так, будто он притащил сюда свет вместе с собой. Каждый шаг выверен, каждый поворот головы сделан с паузой, чтобы его успели оценить. Он привык, что на него смотрят. И привык, что это приятно.

Лицо красивое, холодное. Без шрамов. Глаза тёмные, почти чёрные — и в этой темноте была жадность, как у человека, который считает прибыль даже в драке.

Аурион. Бог статуса, победы, богатства — выбери любой ярлык, смысл один. Такой обычно говорит «моё» не потому, что может удержать, а потому что считает это естественным.

Они встали треугольником, однако это был фарс. Никакого строя. Никакого «мы». Три отдельных центра силы.

Тар’Вел посмотрел сначала на меня, потом на Ауриона, как на помеху в расчётах.

— Опять ты, блестящий, — сказал он ровно. Голос сухой, без эмоций. — Претендуешь на чужую работу?

Аурион даже не повернул голову полностью, только чуть наклонил подбородок, чтобы камни на наплечнике поймали свет.

— Работа? — ответил он мягко, как будто говорил с ребёнком. — Ты называешь это работой? Я называю это возможностью. И я здесь первый.

Брухт хмыкнул, приложился к бурдюку, сделал глоток и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Первый, второй… — протянул он, смакуя слова. — А мне всё равно. Главное, чтобы добыча была сочной. И чтобы потом не пришлось слушать ваши жалобы.

Тар’Вел слегка развёл пальцы, и воздух вокруг его руки щёлкнул. Песок рядом со мной дрогнул.

Аурион улыбнулся так, будто щелчок был репликой в спектакле.

— Смотри, как старается, — бросил он в сторону Брухта. — Гроза в банке. Осталось крышку открыть.

Брухт снова хмыкнул, но в этот раз без веселья. Его взгляд стал тяжелее, и вязкость воздуха справа густо потянулась в мою сторону, словно проверяя, где у меня слабые места.

Я смотрел на них и отмечал главное.

Сильные. Опасные. Каждый — по-своему.

И при этом каждый пришёл за своей выгодой. Не за общей целью, не за «порядком», не за протоколом. У Тар’Вела в глазах стояла работа, у Ауриона — трофей, у Брухта — удовольствие.

Трое знакомых, которым давно тесно в одной ветви. Трое, кто в драке скорее заденет друг друга, чем прикроет.

Эта мысль не согревала. Она просто добавляла строку в расчёт.

Я чуть сдвинул вес на носки, проверил, как доспех сидит на плечах, и снова стянул энергию ближе к телу. Реакторы отзывались ровно, как насосы.

Вопрос был только один: кто из них первый решит, что разговоры закончились.

Молчание кончилось первым щелчком.

Тар’Вел даже не размахнулся — просто поднял ладонь, и воздух вокруг него провалился, как ткань под ножом. Молния ударила не в меня и не в конкретную точку. Она ударила по площади, чтобы лишить меня опоры и времени.

Песок взвился вверх иглами. На мгновение стало бело. Доспех отозвался глухим толчком в рёбра, будто кто-то ударил по корпусу изнутри. Я не стал спорить с молнией. Нужно двигаться, пока её фронт только формировался: шаг в сторону, ещё шаг, резкий разворот, спина под углом, чтобы не принять удар всей плоскостью.

Аурион в тот же миг бросился в лоб.

Не рванул как зверь — пошёл красиво, уверенно, как на параде, только скорость была такая, что песок под ним выгибался и стекленел полосой. Он не колдовал широко. А рассчитывал продавить. Доспехи на нём не просто блестели — они работали, держали форму мира вокруг тела, задавали ему «право» быть сильнее.

Я увидел это по мелочи: песок под его ступнями не разлетался, а прижимался, будто уступал.

Брухт сделал иначе.

Он не стал сходить с места и меряться красивыми рывками. Он швырнул бурдюк, как швыряют камень в окно. Тот полетел дугой и в воздухе распался, будто разорвался изнутри. В лицо ударил запах сладкого и пряного, и вместе с ним — липкая вязкая дрянь, которая не падала каплями. Она тянулась нитями, цеплялась за воздух, пыталась облепить всё, до чего дотянется.

Я успел понять простую вещь: если это осядет на доспех — моя маневренность помашет ручкой. А я сейчас жил благодаря скорости.

Я не стал отвечать всем сразу. Я стал делать то, что всегда работало против тех, кто уверен в своей силе.

Манёвр.

Сместился так, чтобы молния прошла по касательной, а липкая гадость не успела лечь ровным слоем. Доспех принял часть давления, но я сбросил нагрузку в бедро, в опору, не давая удару расколоть дыхание.

Молния догнала край моей траектории. В зубах снова звякнуло, как будто кто-то стукнул ложкой по стакану. В глазах на миг потемнело, но не от боли — от перегрузки.

Я выдохнул коротко и продолжил движение.

Аурион почти достал меня. Его рывок был рассчитан на то, что я встречу. Он хотел столкновения. Хотел показать, как «правильно» ломать тех, кто слишком высоко поднялся.

Я не дал ему столкновения. А подарил ему пустоту.

Ушёл вбок на полшага, пропуская его массу мимо, и в этот же момент площадка снова вспыхнула — Тар’Вел ударил второй раз, корректируя по движению.

И вот тут случилось то, что всегда случается, когда трое приходят «каждый сам за себя».

Молния не выбирала, кто там главный. Она выбрала траекторию.

Полоса разряда прошла по земле и зацепила Ауриона по внешнему ребру — по золотому наплечнику, по кромке шлема, по выступающим камням. Изумруды вспыхнули не красиво, а яростно, как линзы, которые внезапно стали проводниками.

Аурион заорал.

Не грозно. Обычный, злой, сорванный крик человека, которому внезапно стало больно и унизительно. Его рывок сбился. Парадная траектория превратилась в кривую. Он споткнулся о собственную уверенность, ушёл на шаг шире, чем планировал, и врезался плечом в поток липкой дряни, которая как раз опускалась после взрыва бурдюка.

Брухт захохотал так, что у него тряхнулось брюхо, и он сам едва не потерял равновесие. Смех был громкий, влажный, с бульканьем, будто он смеялся и пил одновременно.

— О-о-о! — протянул он, глядя на Ауриона, как на удачную шутку. — Сияние поблекло!

Аурион попытался удержать лицо, но его доспехи уже работали не так. Липкая масса облепила золотые пластины, утяжелила, потянула вниз. Он рванулся, пытаясь сбросить, и сделал это резко — слишком резко. Его центр тяжести ушёл вперёд, и он на мгновение открыл бок. Но воспользоваться этим я не успел.

Тар’Вел, увидев, что задел «союзника», не извинился и не остановился. Он даже не поморщился. А просто сменил угол и ударил снова — теперь тоньше, острее, как иглой, пытаясь достать меня в промежутке между шагами.

Я опять ушёл. Ещё и без применения магии.

Слева — сухой треск разрядов. Справа — сладкая вязкость, которая пыталась липнуть к воздуху, цепляясь за мои движения. Впереди — золото, которое теперь скрипело и шипело от чужой молнии и грязи.

Я держал темп и слушал только одно: где они ломают друг другу ритм.

И понял почти сразу.

Они мешали друг другу сильнее, чем я им.

Не потому что слабые. Потому что каждый из них считал себя единственным.

Я провёл ладонью по внутренней стороне наруча, проверяя, как доспех распределяет отдачу, и сместился ещё на шаг — так, чтобы следующая молния, если Тар’Вел опять ударит по площади, прошла через Ауриона или впритирку к Брухту.

Пусть продолжают.

Мне оставалось только не ошибиться первым.

Я поймал момент, когда у них у всех совпало одно: желание быть первым и нежелание слушать второго.

Тар’Вел снова поднял руку, воздух перед ним натянулся струной. Я уже видел, куда он целится. Не в меня — в место, где я должен оказаться через полсекунды. Умно. Если бы я шёл «как надо».

Пришлось импровизировать.

Я сместился по дуге, чуть глубже в рыхлый песок, где шаг тяжелее, зато траектория ломается. Песок взлетел, забил глаза мелкой сухой пылью. Доспех шевельнулся, подтянул плотность к корпусу, приглушил отдачу. Реакторы кормили меня ровно, без истерики. После города это ощущалось почти как издёвка: мир хотел меня убить, а потом сам же помогал выжить.

Я вывел их на одну линию.