Евгений Аверьянов – Мёртвые души 11. Финал (страница 15)

Доспех принял. Не мягко. Меня качнуло, воздух из груди вылетел коротко, словно кто-то ладонью хлопнул по животу. Я упёрся носком в песок и не дал себе отъехать назад — не хотел терять дистанцию.

Вместо ответа клинком в голову — я вошёл в клинч.

Поднырнул под его руку, плечом врезался в грудь, сжал локоть, как рычаг. Металл по металлу, ткань по металлу — скользко и неприятно. Мы оказались слишком близко, чтобы его товарищи могли лупить по площади. И слишком близко, чтобы он мог размахнуться.

Он попытался пробить мне шлем лбом. Смешно. Но удар был такой, что у меня в глазах на миг вспыхнули белые точки. Не боль — вспышка, как от песка в лицо.

— Держи его! — рявкнул враг своим. И тут же сам попытался вырваться, словно забыл, что я его держу.

Трое основных не бросились спасать. Я этого и не ожидал. Они работали правильно, по инструкции: не вытаскивать товарища из клинча, а закрыть меня так, чтобы добивание стало ошибкой.

Слева прошёл импульс по якорю — тонкий, точный, неприятный. Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло и попыталось “подстроиться” под чужой ритм. Центровой поймал меня на долю секунды, как крючком за ребро, и потянул в сторону. Если бы я был без доспеха и без опыта — меня бы там и оставили.

Ведущий сдвинул сектор — невидимую границу, через которую мне нельзя было шагнуть, не получив по голове ещё одним импульсом. Фланги держали дистанцию и искали момент, чтобы ударить по суставам или подрезать мне ногу так же, как я подрезал их.

Я понял: они хотят, чтобы я потратил секунду на красивое добивание — и в эту секунду сомкнуть рамку. Лишить меня движения. Заставить выбирать: добиваешь — попадаешь в сеть. Отступаешь — отдаёшь инициативу и возвращаешь им товарища.

Глава 7

Я выбрал третье.

Добил без красоты.

Серия коротких ударов в упор — туда, где доспех всегда имеет щели: подмышка, бок, внутренняя сторона бедра, место, где ткань тянется. Я не рубил широко. Колол и резал с минимальным замахом, как будто не сражаюсь, а работаю ножом по плотной коже.

Он держался дольше, чем хотелось. Якорь у него был стабильный, мышцы усилены, боль глушилась. Он не кричал. Просто продолжал давить на меня массой, пока я “пилил” его слой за слоем.

И в какой-то момент он нашёл щель у меня.

Удар пришёлся в плечо — снизу вверх, локтем или чем-то подобным, я даже не понял. Доспех выдержал, но отдача прошла глубже. Рука на миг повисла, пальцы сжались сами по себе, как от судороги. Я услышал сухой хруст — не перелом, но что-то очень близкое.

Я зарычал сквозь зубы и удержал клинок. Не дал себе потерять хват.

Тут же прилетел второй импульс по якорю — центровой снова потянул. Мир качнулся, будто кто-то взял меня за затылок и попытался повернуть шею.

Я прикрылся щитом доспеха — коротким толчком, прямо в грудь “злого”. Не ударом, а смещением. Он на мгновение потерял опору. И этого хватило.

Клинок вошёл под ребро, нашёл слабое место и вышел наискось. Не эффектно, зато эффективно.

Он застыл. В глазах — пустота. Не удивление, не страх. Как у механизма, которому отключили питание.

Потом его ноги подкосились, и он упал на песок тяжело, без попытки задержаться.

Якорь погас быстро.

Слишком быстро.

Будто кто-то сверху нажал кнопку “снять объект”.

Я не успел на это даже внутренне отреагировать — второй нетерпеливый уже сорвался окончательно.

Он увидел падение товарища, и его дисциплина лопнула.

— Сдохни! — выкрикнул он, и в этом крике не было протокола. Только личное.

Он пошёл на риск, перестав слушать ведущего. Пошёл так, как идут люди, которые решили, что лучше умереть, чем признать ошибку.

А это всегда делает бой грязнее. И опаснее.

Он сорвался красиво — если вообще уместно слово «красиво» в таком месте.

Второй больше не играл в пятёрку. Не ждал команд, не держал дистанцию, не проверял контур. Он пошёл на меня так, как идут в дуэль: прямо, с намерением проломить, продавить, закончить здесь и сейчас. Всё, что было у него до этого — протокол, роль, позиция — сгорело вместе с первым.

Я это почувствовал сразу.

Он ускорился неровно, рывками, вкладываясь в каждый шаг больше, чем позволяла экономия. Такой темп нельзя держать долго, но если дать ему эти несколько секунд — он может снести даже доспех.

Я отступил на полшага, не потому что испугался, а чтобы дать ему пространство для ошибки. Он принял это как слабость.

Удар пошёл сверху вниз, широкий, с расчётом не на точность, а на пробой. Я встретил его клинком, увёл в сторону и сразу же получил ответ — второй рукой, в корпус. Доспех глухо принял, но меня снова качнуло. Плечо ныло, дыхание сбилось, песок под ногами поплыл.

Трое основных тут же начали латать последствия его безумия.

Центровой усилил давление, не давая мне резко ускориться. Фланги сместились, поджимая сектора так, чтобы я не мог разорвать дистанцию и выйти из дуэли. Ведущий держал общий ритм, короткими импульсами подправляя строй, словно пытался вернуть механизм в рабочее состояние.

Им приходилось работать за двоих.

И это было видно.

Я начал двигаться так, чтобы им было неудобно вмешиваться. Шаг в сторону “злого” — и сразу полшага в тень его корпуса. Если они лупят по мне — задевают своего. Если тянут контур — мешают ему атаковать в полную силу. Если держат щит — оставляют его без поддержки.

Он этого не понимал. Или не хотел понимать.

— Ты следующий! — выдохнул он мне в лицо, когда мы снова сошлись на короткой дистанции.

Я не ответил. Дыхания и так не хватало.

Он пошёл на добивание рано. Слишком рано.

Я увидел это по плечам — они ушли вперёд, корпус раскрылся, ноги встали чуть шире, чем нужно. Он хотел закончить бой одним мощным ударом, вложив всё, что у него осталось.

Я подставил щит доспеха, дал ему поверить, что удар проходит.

И в тот же миг шагнул навстречу.

Клинок вошёл туда, где ткань всегда слабее — под ребро, по диагонали, туда, где доспех вынужден гнуться. Он дёрнулся, попытался отступить, но я уже был слишком близко.

Второе движение было короче первого. Без замаха. Просто финальное действие.

Я почувствовал, как сопротивление исчезает. Как будто кто-то убрал пружину из механизма.

Он тяжело выдохнул, и этот звук был не злостью, не яростью — удивлением. Затем ноги подломились, и он рухнул рядом с первым, почти в ту же линию.

Якорь погас не сразу. Долю секунды он ещё держался, словно не веря, что хозяин закончил свой путь. Потом — щёлк, и пусто.

Я выпрямился медленно. Слишком медленно для красивого жеста.

Силы уходили быстрее, чем мне нравилось. Плечо горело, тело гудело, доспех стал тяжелее, будто в него налили свинца.

Я поднял взгляд.

Трое опытных уже перестроились. Без крика, без паники. Просто приняли новую реальность: их осталось трое.

И тон боя изменился.

Они переглянулись быстро. Как будто сравнили внутренние таблицы и убедились, что у всех совпало.

Паники не было.

Центровой слегка повернул голову, принимая роль без слов. Фланги сместились на полшага, выравнивая дистанцию. Ведущий опустил клинок ниже линии плеч — жест незаметный, но показательный: сейчас не про пробой, сейчас про контроль.

— Ликвидация не подтверждена, — сказал он ровно, почти без интонации. — Захват обязателен.

Я это услышал отчётливо. Не угрозу. Формулировку.

Двоих они уже потеряли. Значит, отчёт и так будет тяжёлым. Ещё один труп — и объясняться придётся долго, неприятно и не с теми, кто привык слушать оправдания. Живой объект решал сразу несколько проблем: вопросы сверху, причины неудачи, дальнейшие приказы.

Меня решили захватить .