Евгений Астахов – Император Пограничья 5 (страница 4)
На мгновение в кабинете воцарилась мёртвая тишина. А затем…
— КАК⁈ — взревел Веретинский, и целый сноп пламени вырвался из его рук, опаляя потолок. Будь тот не из камня, непременно бы занялся. — КТО ПОСМЕЛ ПРИНЯТЬ ЭТИ ДЕНЬГИ⁈
Сабуров инстинктивно активировал защитный амулет. Между ним и князем возникла тонкая, почти невидимая плёнка энергии.
— Я, Ваше Сиятельство, — граф прямо взглянул в пылающие гневом глаза своего правителя.
— ТЫ⁈ — Веретинский в два шага оказался рядом, и его рука с горящими до локтя пальцами застыла в дюйме от лица Сабурова. Только магический барьер спасал церемониймейстера от серьёзных ожогов. — Ты предал меня, Михаил?
— Нет, Ваше Сиятельство, — Сабуров заставил себя не отводить взгляд. — Я был… вынужден. Они меня похитили.
Выражение лица Веретинского изменилось — теперь в нем смешались гнев и недоверие.
— Похитили? ТЕБЯ? Моего церемониймейстера? Из моего города?
Михаил Фёдорович кивнул, и унижение, которое он испытывал, рассказывая это, жгло сильнее, чем огонь князя. Он сглотнул, вспоминая ужас того момента.
— Они захватили меня…
— И? — глаза князя сузились.
— И поставили ультиматум. Либо я подписываю бумаги, либо погибну.
— Ты мог отказаться, — прошипел Веретинский. — Умереть с честью.
Сабуров опустил глаза. Что ответить на это? Что он предпочёл жизнь унижению? Что в тот момент, глядя на парящий перед лицом каменный клинок, он просто сломался?
— Я совершил ошибку, Ваше Сиятельство, — произнёс он тихо. — И готов понести любое наказание.
Веретинский смотрел на своего подчинённого долгим, оценивающим взглядом. Затем внезапно отвернулся, махнув рукой с такой силой, что на стене остался обугленный след.
— Вон из моих глаз, — процедил князь. — И даже не вздумай показываться, пока я сам не позову. Все твои текущие обязанности передаются боярину Скрябину. А ты… — он скривился, будто само имя Сабурова вызывало у него отвращение, — ты займёшься делами благотворительности. Будешь курировать сиротские приюты и больницы. Раз уж доблести в тебе не осталось — попробуешь хоть немного милосердия проявить.
Сабуров почувствовал, как земля уходит из-под ног. Приюты и больницы? Это была должность для вдов и младших сыновей аристократических семей, первый шаг к полному забвению. Вчера он был вторым человеком в княжестве, а сегодня…
— Слушаюсь, Ваше Сиятельство, — произнёс он безжизненным голосом и, поклонившись, направился к двери.
— Я объявлю об этом на следующей неделе во время собрания Малого Кабинета. И Михаил, — окликнул его Веретинский, когда граф уже взялся за ручку. — Если ты предумышленно помог им… я узнаю. И тогда пожалеешь, что не умер от их рук.
Проходя через приёмную, графу казалось, как секретари и придворные мгновенно смолкают при его появлении. В их взглядах ему чудилась смесь злорадства, жалости и опаски. Еще утром эти же люди заискивающе кланялись, ловя каждое его слово. Теперь они отворачивались или, что ещё хуже, открыто перешептывались.
Он не мог позволить себе сломаться. Не здесь, не сейчас. Выпрямив спину, граф прошёл через главный холл дворца с высоко поднятой головой, кивая знакомым аристократам с таким видом, будто ничего не произошло.
Лишь оказавшись в своём автомобиле, он позволил себе на мгновение опустить плечи и закрыть глаза. Всё рухнуло. Двадцать лет верной службы — и вот чем всё закончилось. И всё из-за этого проклятого Платонова…
Но это ещё не конец. Да, формально он сохранил титул и должность церемониймейстера, но фактически был отстранён от любого влияния. Однако это не означало, что игра закончена. Михаил Фёдорович давно научился извлекать возможности даже из самых безнадёжных ситуаций.
Взгляд его упал на небольшой медальон с родовым гербом, который всегда носил с собой — подарок отца перед вступлением в должность.
«Власть — как ртуть, — говорил старик. Не пытайся удержать её голыми руками. Создай надёжный сосуд из союзников».
Эти слова звучали сейчас особенно отчётливо. Веретинский терял контроль над княжеством так же неизбежно, как и над своим Талантом. А значит, настало время укрепить сосуд.
Сабуров достал из внутреннего кармана маленькую записную книжку в кожаном переплёте. В ней хранились имена, секреты и скрытые связи всех значимых аристократических родов Владимира. Он перелистывал страницы, мысленно отмечая тех, кто будет заинтересован в изменениях. Белозёровы давно выражали озабоченность нестабильностью князя. Кисловские понесли финансовые потери из-за его непредсказуемой политики. Ладыженские лишились старшего сына из-за той идиотской казни «кружка заговорщиков».
«Сегодня же», — решил Сабуров, захлопнув книжку.
Взревев двигателем, машина стартовала с места, увозя бывшего фаворита прочь от дворца. Михаил Фёдорович смотрел на проплывающие мимо улицы Владимира и думал о том, что стрелка весов качнулась, но ещё не остановилась.
«Любопытно, — размышлял он, — что случится раньше: Гон Бездушных сметёт Угрюмиху, или безумие Веретинского разрушит Владимир изнутри? И какую роль в этом сыграет Прохор Платонов… и я сам?»
Он не знал ответа. Но твёрдо решил, что не останется простым наблюдателем. Как гласил древний девиз рода Сабуровых: «Лучше направлять бурю, чем прятаться от неё».
— На чём там мы остановились?
— На публикации компромата против Терехова, — Василиса сосредоточила на мне свой пронзительный взгляд. — Ты правда думаешь, что стоит идти против князя Мурома так открыто?
— Абсолютно, — я присел на краешек стола. — Проведя эксперименты над людьми, Терехов перешёл черту. После того, что мы увидели в тех лабораториях…
Я невольно вспомнил несчастных в клетках, покрытых чёрными венами, и мрачные записи об экспериментах. Подобную мерзость нужно давить и давить нещадно.
— Собирай всех освобождённых магов в главном зале через полчаса. Пусть придёт и Зарецкий, у него больше всего оснований свидетельствовать против Горевского и княжеского режима.
Василиса кивнула и быстро вышла. Я достал магофон и набрал номер Святослава. Гудки отдавались в динамике несколько секунд, пока не раздался знакомый голос кузена:
— Кузен? Какими судьбами? — несмотря на шутливый тон, я уловил в его голосе напряжение.
— Есть серьёзный разговор. Помнишь, мы освободили человека из подвала ректора?
— Такое забудешь, — хмыкнул он. — Горевский, кстати, умер в камере. Официально — от сердечного приступа, но ходят слухи…
— Что его убрали, — закончил я за него. — Знаю. Это часть той истории, которую хочу обнародовать. У меня есть доказательства, что за исчезновениями студентов, Горевским и ещё кучей грязи стоит лично князь Терехов.
Святослав присвистнул.
— Серьёзное обвинение. У тебя должны быть железобетонные доказательства, иначе сам понимаешь…
— Видеозаписи признаний начальников лабораторий, документы с печатями княжеской канцелярии, показания освобождённых магов и учёных, которых держали в плену годами. Этого достаточно?
На том конце линии повисла пауза.
— Боги… — наконец произнёс Святослав. — Ты понимаешь, во что ввязываешься? Это не просто скандал, это бомба под всю систему.
— Именно поэтому звоню тебе, — я перешёл к делу. — Куда лучше всего отправить материалы для публикации?
Святослав стал перечислять известные медиаресурсы, включая несколько крупных независимых изданий и противников Терехова из соседних княжеств.
— Пришли копии мне обязательно, — добавил он. — «Муромский обозреватель» опубликует их, даже если меня за это уволят. Я заварил всю эту кашу, затеяв собственное расследование, я и напишу статью!
Пообещав выслать все материалы в течение дня, я отключился.
В главном зале уже собрались все маги, освобождённые из лабораторий. Василиса уже установила на штатив магофон для видеозаписи. Зарецкий, бледный, но решительный, стоял в первых рядах.
Я окинул взглядом собравшихся, отмечая их напряжённые лица.
— Благодарю всех за то, что пришли, — я встал перед ними. — То, что вы пережили, не должно повториться ни с кем. Я предлагаю обнародовать собранные нами доказательства преступлений князя Терехова и его приспешников.
По залу прокатился взволнованный шёпот. Леонид Карпов, седобородый теоретик магии, поднял руку:
— При всём уважении, молодой человек, вы представляете, какую силу вы собираетесь атаковать? У князя руки длинные.
— Именно поэтому удар должен быть сокрушительным, — ответил я. — Мы опубликуем всё сразу и везде, чтобы невозможно было замять скандал.
— У меня семья в Муроме, — тихо сказала Элеонора Ольтевская-Сиверс, изящная гидромантка. — Что будет с ними?
— Понимаю твои опасения, — кивнул я. — Никто не будет принуждён свидетельствовать. Тех, у кого остались родственники в княжестве Терехова, мы не станем упоминать. Выступят только добровольцы.
Худощавый артефактор Максим Арсеньев сделал шаг вперёд:
— Я выступлю. У меня никого не осталось, кроме моей работы. Они украли месяцы моей жизни.
— И я, — твёрдо сказал Александр Зарецкий. — Что они делали с людьми… это просто чудовищно.
К ним присоединились рыжебородый целитель Георгий Светов и геомант Валентин Вельский. Последней вышла Надежда Кронгельм — изящная блондинка с осанкой преподавательницы.
— У меня лучше других поставлена речь, — пояснила она мягким, но уверенным голосом. — Пятнадцать лет преподавала риторику в женской школе. Если нужен человек, способный ясно и убедительно изложить факты — я готова.