Евгений Астахов – Император Пограничья 31 (страница 6)

Оставалось третье: собрать устье заново прямо вокруг струи.

Железо поднималось вокруг живой струи кольцом, смыкаясь понемногу: сначала внизу, где колпак можно было опереть на землю, потом выше. Шва не оставалось вовсе, под моей рукой фрагменты просто смыкались в единое целое. Колпак рос из него, как горшок из глины. Клин задвижки я вывел внутрь поперёк потока и сделал его толще, чем требовалось по расчёту: скупиться на металл при таком давлении было бы глупостью.

Через металл я чувствовал струю целиком: она шла плотным жгутом и била в колпак изнутри с силой, от которой разошлись бы стенки из железа послабее. Клин пошёл вниз тяжело, миллиметр за миллиметром, и последний отрезок я вёл его дольше, чем первые три: чем уже становится щель, тем сильнее поток давит на клин, и на последних миллиметрах клин принимает на себя давление всего пласта.

Наконец я закрыл задвижку.

Горящий столб оторвало от земли. Он ушёл вверх, вытянулся, потерял основание и погас в воздухе ворохом искрящихся капель. Внизу гореть стало нечему.

Пожар не потушили, его будто выключили.

Темнота упала сразу, и глаза к ней оказались не готовы. Промысел успел отвыкнуть от ночи. Я дождался, пока вернётся зрение, и первым делом разглядел над низиной звёзды. Рядом со мной стоял чёрный колпак, и от него шло ровное тепло остывающего металла. Стало слышно ветер, а с далёкого гребня донёсся чей-то одинокий восторженный голос.

Уходить было рано. Запертая скважина спокойной не бывает: пласт продолжал давить снизу с прежней силой, а поток, упёршийся в закрытую задвижку, начинал искать обход. Вариант у него был один: вверх по затрубью, вдоль ствола, между трубой и породой. Через сутки или через неделю он вышел бы наружу в двух шагах от колпака, и вся сегодняшняя работа оказалась бы насмарку. Запирать следовало и саму породу.

Вниз я направил только свой восприятие, а сам я при этом не сдвинулся с места. На глубине камень шёл слоями, и ствол пробивал их насквозь, обсаженный трубой и обмазанный старым цементом, потрескавшимся ещё при бурении. Глубже начиналась глина, за ней плотный песчаник, а ниже, там, откуда всё и лезло, порода становилась пористой и живой, как губка. В двух местах я сжал породу вокруг ствола на всю толщину слоя и держал, пока она не уплотнилась, закрыв трещины и намертво обжав старый цемент. Промысловики добиваются того же иначе: закачивают в скважину тяжёлый раствор, ставят сверху цементный мост и ждут несколько суток, пока он схватится.

Хорошо быть геомантом…

Вот теперь скважина была надёжно заглушена.

Заняло это без малого полтора часа. Утомляет в таком деле не само кропотливое усилие, а концентрация, которую приходится поддерживать. Бригаде с техникой и водой на одну такую скважину нужна неделя, и шесть дней из семи у неё уходят на подвоз, на растаскивание железа и на то, чтобы подобраться к устью на расстояние вытянутой руки.

Наверх я поднимался в темноте, по остывающей корке, и броню рассеял только у экрана.

За гребнем меня ждали все. Ртищев стоял с шапкой в руках, не заметив, когда её снял. Жители стояли там же, где я их оставил, и ближе подходить не пробовали. Дроздов смотрел мимо меня, вниз, туда, где меньше часа назад стоял огонь.

— Я площадку с той ночи не видел… — выдавил он глухо.

Маховик я вынул из-за пояса и положил на землю перед Александром Поликарповичем. Тот присел, повернул железо к свету фонаря и долго держал его в руках, а потом посмотрел не на обод и не на вырванный шпиндель, а на меня. Вслух я не сказал ничего, и он не спросил. Всё это мы уже слышали за столом, а теперь оно подтвердилось деталью.

— Тихон Кузьмич, — окликнул я воеводу, — начинайте восстанавливать добычу.

Ртищев оглянулся на дорогу, по которой Дроздов уже уходил к слободе, и кивнул.

Александр Поликарпович поднялся и отряхнул колени. Пенсне он зажал в кулаке, и в темноте лицо у него казалось моложе, чем за столом.

— Я думал, будет страшнее, — сказал он.

— Оно и было страшнее, — ответил я, подавив улыбку. — Просто вы стояли за гребнем.

Он помолчал, глядя на низину, и заговорил тем же тоном, которым за столом читал свою выписку.

— Промысел теперь стоит втрое против утреннего, и подняли его вы один. Половина при этом моя.

— Половина ваша.

— Другой на вашем месте пересчитал бы доли сегодня же.

— Пересчитал бы, — согласился я. — Доли остаются равными, Александр Поликарпович. Союз держится ровно тем, что в нём нельзя переписать условия после каждой оказанной услуги.

Жители по-прежнему стояли за гребнем и смотрели туда, где прежде полыхал огонь; уходить никто не собирался.

Гагарин надел пенсне.

— Что теперь?

— Теперь бакинские бригады займутся ещё одним месторождением, — сказал я и пошёл к лошадям.

[1] Лафетные стволы — мощное пожарное устройство для подачи сплошной или распыленной струи воды либо пены под большим давлением в очаг возгорания.

Глава 3

В Самару я заехал на день, пока полки на судах шли вниз по реке и обходились без меня.

Причина была простая. Это княжество досталось мне последним и с тех пор существовало для меня только в докладах, а по ним не понять, как здесь идут дела. К тому же ландграф управлял Самарой всего месяц, и проверить его работу следовало до того, как новый порядок успеет закрепиться.

Дворец в верхнем городе остался за Аничковым, и князь с семьёй жил в нём по-прежнему. Савельеву отвели восточное крыло, и он занял его целиком, не претендуя ни на парадные залы, ни на выезд. Расчёта в этом было больше, чем скромности: под одной крышей с хозяином легче следить за его делами, а из окон второго этажа видны причалы, элеватор и половина реки.

Докладывал ландграф стоя, хотя я дважды предлагал ему сесть. Щуплый, с внимательными глазами, в приличном и безупречно вычищенном костюме, он держал в руке узкую тетрадь и лишь изредка в неё заглядывал.

— Порт разгружает шестые сутки подряд, Ваше Высочество. Нижнюю пристань закончим к началу сентября, крыши складов под элеватором уже перекрыты. Биржа откроется, как только вернутся страховщики, а те придут не раньше, чем город проживёт два месяца без пожаров и набегов.

— Люди?

— Четыреста двенадцать человек наняты на восстановление порта и получили задаток в размере недельного жалованья. Без него они ушли бы работать на баржи или уехали в Сызрань.

Поначалу было иначе. Вместе с городом мне достались сожжённый порт, закрытая биржа и полторы тысячи солдат, которым Аничков перестал платить ещё в мае, и ни одна из этих бед не решалась указом. Теперь работы по каждой были расписаны по неделям, а денег на них отведено ровно столько, сколько требовалось. О других делах ландграф доложил так же коротко, с числами и без единого прилагательного. Он не пожаловался ни разу.

— И последнее, — ландграф закрыл тетрадь. — Ко мне четвёртый день ходит человек. Хочет попасть на приём не по торговому делу, а по земельному, и непременно к вам. Я его проверил.

— Каким образом?

— Навёл справки. Некто Грабовский, служит управляющим при местном боярине двенадцатый год. Хозяин у него настоящий, имение тоже, и в залоге оно не состоит, так что дела идут неплохо.

Я велел звать. Три года назад Савельев был разорившимся торговцем, которого я поставил заведовать представительством в Сергиевом Посаде, а с тех пор он открыл ещё десяток контор от Нижнего до Тулы. Проверка просителя была делом неочевидным, но Савельев провёл её, не спрашивая разрешения. Титул ландграфа я подписал в июле, а правильность этого выбора подтвердилась вот здесь, между докладом о сваях и страховщиках.

Посетителю было слегка за сорок. Плотный, коротко стриженный, он был одет в тёмный костюм без единой дорожной пылинки. Лицо у него было загорелое и усталое, как у человека, который много бывает на воздухе и мало спит. Поклонился он глубоко, и остановился там, где положено, не пытаясь ни приблизиться, ни спрятаться у двери.

— Грабовский Осип Ефремович, Ваше Высочество. Управляющий имением боярина Никанора Ильича Слепцова. Благодарю, что нашли для меня минутку.

— Внимательно слушаю вас и давайте без прелюдий.

— Безусловно, Ваше Высочество. В имении, которым я управляю, есть земля, которая не родит уже при третьем поколении хозяев, — начал управляющий. — Это неудобье[1] у деревни Чубовка, километрах в сорока к северо-востоку отсюда. Семьдесят гектаров, и пахать там нельзя. Трава идёт пятнами, скот туда не гоняют, а из-под откоса круглый год сочится густая чёрная смола.

— Что с ней делают? — начиная понимать суть визита, спросил я.

— Мажут оси, кроют крыши, лечат скотину от чесотки, — Грабовский чуть повёл плечом. — Так живут сто лет. Мужики считают, что земля испорчена, и для них это чистая правда: с той излучины они не берут ни зёрнышка.

Докладывал управляющий ровно, ничего мне не навязывая, и потому его словам верилось больше, чем словам говорливого продавца. Цену создаёт не сама вещь, а знание, что с ней делать, и в Чубовке его неоткуда было взять. Всё это время смолу использовали, как умели.

— Вы сообщали об этом князю Аничкову?

— Да, Ваше Высочество. Два года назад, от имени хозяина, как и положено.

— И он, стало быть отказал?

— Отказал.

Управляющий помолчал.

— Я тогда обиделся, а после посчитал и осознал ситуацию. Бурить надо на свои средства, а свободных денег у князя не было — княжество наше никогда не являлось таким уж богатым. Вторая причина тоже очевидна. Ему пришлось бы поверить в дело, которым здесь ещё никто не занимался, а затем убедить в этом бояр или купцов, чтобы получить ссуду, а это тоже непросто. А ещё Его Светлость… — Грабовский оборвал себя, не закончив мысль.