Евгений Астахов – Император Пограничья 23 (страница 5)
Кирилл провёл пальцем по корешку и подумал о матери.
Княгиня Мария Потёмкина жила в восточном крыле, через два коридора от его комнат. Формально она оставалась хозяйкой дома, появлялась на приёмах, улыбалась гостям, носила фамильные украшения. Из её глаз пропал свет. Этот свет гас постепенно, год за годом, начиная с того вечера, когда Кириллу было шестнадцать и он случайно увидел отца в ложе Смоленского театра с незнакомой женщиной. Мать узнала позже. Скандала не было, Потёмкины не устраивали скандалов, потому что скандал требует огласки, а огласка для них равнялась поражению. Было тихое, медленное угасание: сначала общие ужины стали реже, потом исчезли общие завтраки, потом мать перестала спускаться к обеду. Она выполняла декоративную функцию княгини, и Кирилл видел, как с каждым приёмом, с каждой вынужденной улыбкой гостям, у неё в глазах остаётся всё меньше жизни.
Это стало первой трещиной. Любовница превратила мать в мебель, а отец говорил об этом с теми же обтекаемыми формулировками: «Личная жизнь не должна влиять на семейные обязательства», «Твоя мать понимает ситуацию», «Когда ты повзрослеешь, ты увидишь вещи иначе». Кирилл не повзрослел в отцовском понимании этого слова. Он ушёл из-за стола посреди ужина, когда отец начал рассуждать о «естественном порядке вещей», и больше за общий стол не садился.
А потом был третий курс академии, кружок Вольского, разговоры до рассвета в съёмной квартире на окраине Смоленска, где собирались молодые дворяне, которым тоже было тесно в отцовских рамках. Кружок не был ни революционным, ни заговорщическим. Никто не планировал переворотов и не писал манифестов с призывами к свержению. Они обсуждали реформы образования, доступ простолюдинов к магическому обучению, отмену сословных ограничений на торговлю. Кирилл тайно жертвовал деньги на две школы для простолюдинов — одну в пригороде Калуги, вторую в Ярославле — через подставное имя, потому что пожертвование от Потёмкина привлекло бы к нему внимание.
Отец, разумеется, знал. Когда Кирилл отказался присутствовать на ежегодном балу Боярской думы, Потёмкин вызвал его в кабинет и поинтересовался, не собирается ли сын «и дальше водиться с полуграмотными реформаторами, воображающими, будто мир можно починить памфлетами». Кирилл ответил, что починить памфлетами нельзя, а вот школами можно, и что одна школа для простолюдинов приносит больше пользы, чем десять балов. Потёмкин посмотрел на него с той снисходительной усталостью, которую приберегал для особых случаев.
«Перерастёт», — сказал он потом кому-то по магофону, думая, что Кирилл ушёл. Кирилл стоял за дверью и слышал каждое слово.
Он не перерос
Маговизор ожил. Суворин сидел в кресле ведущей. Растрёпанные усы, разбитая губа, тёмное пятно засохшей крови на подбородке, порванный рукав дорогого пиджака. Медиамагнат выглядел так, словно его протащили по лестнице лицом вниз.
Медимагнат заговорил. Каждое слово звучало так, словно его вытаскивали из горла клещами: надломленный голос, запинки, судорожные вдохи между фразами. Потом медиамагнат произнёс имя Потёмкина.
Кирилл услышал фамилию отца в контексте слов «заказчик» и «организатор искусственного Гона».
Он сел на край кровати. Ноги сами подогнулись. Суворин продолжал говорить, описывая в подробностях схему. Кирилл слушал про уничтоженные деревни, и привычная картина мира, в которой отец был циником и манипулятором, но не убийцей, разваливалась на куски с каждым новым словом. Циник не натравливает Бездушных на мирные деревни. Манипулятор не убивает крестьянских детей ради политической выгоды.
На экране появился Платонов. Кирилл видел его раньше: в записях интервью, в новостных сюжетах, в тех самых оппозиционных каналах Пульса, на которые был подписан тайно от отца. Высокий, широкоплечий, с прямым и непреклонным взглядом.
Он следил за тем, что делал Платонов в своих владениях, и с каждым месяцем осторожная надежда крепла. Академия в Угрюме, где простолюдины учились вместе с боярскими детьми. Кадетский корпус, куда забирали сирот с улицы и давали им крышу, еду и будущее. Процессы против Общества Призрения, которое десятилетиями торговало детьми, и ни один князь Содружества не пошевелил пальцем, пока Платонов не опубликовал информацию. Кирилл читал эти списки в Эфирнете и нашёл в них две фамилии смоленских чиновников, которых отец принимал у себя за ужином.
Платонов не был идеальным. Кирилл видел и аннексии, и войны, и жёсткие методы. Для него Платонов был доказательством того, что система может быть другой. Что можно управлять княжеством без эвфемизмов и без того, чтобы превращать собственную жену в декорацию.
Кирилл выключил маговизор. Экран погас, и комната погрузилась в полумрак: единственным источником света осталась настольная лампа на письменном столе. Молодой человек посидел на краю кровати ещё полминуты, глядя в тёмный экран, в котором отражалось его собственное лицо. Потом встал, подошёл к шкафу и достал жезл.
Артефакт лёг в ладонь привычной тяжестью: полированное дерево, серебряные контактные кольца, кристалл Эссенции в навершии. Академический жезл, выпускной подарок от матери. Она выбирала его лично, объехав три магазина в Смоленске, и вручила со словами: «Чтобы защищал тех, кто не может защитить себя сам». Мать, наверное, имела в виду защиту от Бездушных, но порой вовсе не они являлись главной угрозой… Кирилл сжал рукоять и пошёл к двери.
Коридор второго этажа был пуст. Ковровая дорожка глушила шаги.
Охрана особняка была уже поднята по тревоге. Отец, судя по суете в коридорах, отдал приказ готовить эвакуацию. Кирилл прошёл через восточное крыло, спустился по лестнице и двинулся к отцовскому кабинету, вырубая каждого, кто вставал на пути. Короткие точечные разряды молнии в область солнечного сплетения, ровно той мощности, которую отрабатывал на третьем курсе: обездвижить, не покалечить. Эти люди выполняли приказы, виноват был тот, кто их отдавал.
Он толкнул дверь кабинета.
Отец стоял у окна, спиной к входу, заложив руки за спину. Чашка чая на блюдце стояла на краю письменного стола, рядом с раскрытым блокнотом и двумя магофонами. Тёмно-бордовый домашний халат поверх белой рубашки, аккуратная бородка, прямая спина. Князь Смоленский выглядел так, словно готовился к обычному вечернему совещанию, а не к бегству из собственной резиденции.
— Я ждал, что ты придёшь, — Потёмкин не обернулся. — Садись. Нам нужно поговорить, и у нас мало времени.
— Мне не нужно садиться, — Кирилл остановился в трёх шагах от отца, сжимая жезл в правой руке. — Мне нужен ответ. Прямой. Без твоих «обстоятельств непреодолимого характера» и «побочных эффектов». Ты натравил Бездушных на людей?
Потёмкин наконец повернулся. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым, с лёгкой тенью усталости вокруг глаз. Взгляд скользнул по жезлу в руке сына, задержался на мгновение и вернулся к его лицу.
— Отвечай на вопрос. Это правда?
Потёмкин вздохнул и отошёл от окна. Взял со стола чашку, сделал глоток чая, поставил обратно. Движения неторопливые, размеренные. Кирилл знал этот приём: отец тянул время, выстраивая ответ, подбирая формулировки, как подбирает инструменты опытный ювелир.
— Ситуация значительно сложнее, чем её подал Суворин, — Потёмкин опустился в кресло и сложил руки на подлокотниках. — Существуют стратегические обстоятельства, о которых ты не знаешь. Платонов строит объект, способный перевернуть мировой порядок. Если позволить ему закончить, через пять лет…
— Стоп, — перебил его сын. — Я спросил: это правда или нет? Без софистики и экивоков. Ты натравил Бездушных на людей?
Потёмкин посмотрел на сына долгим, оценивающим взглядом, чуть разочарованным, словно наследник опять не оправдал ожиданий.
— Операция предусматривала физическое воздействие на недостроенный промышленный объект, — ответил он наконец. — Побочные эффекты в виде ущерба гражданскому населению оказались сопутствующими потерями, не предусмотренными изначальным планом.
— «Сопутствующие потери», — повторил Кирилл, и собственный голос показался ему чужим. — Ты называешь убитых крестьян и детей «сопутствующими потерями».
— Я называю их тем, чем они являются в рамках стратегического планирования, — Потёмкин подался вперёд, и в его голосе впервые прорезалось раздражение. — Ты рассуждаешь, как ребёнок. Как те недоумки из твоего кружка реформаторов, которые пишут памфлеты о справедливости и думают, что идеальный мир можно построить по их манифестам. Так вот, это чушь. Невозможно управлять государством, не запачкав руки, так же как невозможно приготовить омлет, не разбив яиц.
— Что ты такое несёшь⁈ — Кирилл сделал шаг вперёд. — Ты убил людей. Тех самых простолюдинов, которых ты на своих приёмах называешь «опорой нации» и «главным ресурсом княжества». Ты натравил на них Бездушных!
Илларион Фаддеевич встал из кресла. Медленно, с достоинством человека, привыкшего, что его слово является последним в любом споре.
— Да, — произнёс он, и впервые в его голосе не было ни эвфемизмов, ни обтекаемых формулировок. — Да, Кирилл. Я согласовал операцию. Инструменты предоставил человек, чьё имя тебе знать не нужно. Гон должен был уничтожить Бастион Платонова и похоронить его амбиции. Деревни оказались на пути, и им пришлось заплатить за это цену. Такова грязная правда жизни. Если тебе от этого легче, я не планировал жертв среди населения. Если не легче, можешь осуждать, но сперва попробуй сесть в это кресло и принимать решения, от которых зависит будущее всего княжества.