Евгений Астахов – Император Пограничья 23 (страница 43)

— Князь Платонов, — произнёс он по-французски, слегка наклонив голову, — добро пожаловать в Детруа. Для меня честь приветствовать вас лично.

Артефакт-переводчик на моей шее тихо щёлкнул и начал транслировать по-русски, не запаздывая ни на такт. Хорошая работа.

Я поблагодарил, представил спутников. Де Понтиак отвечал ровно той мерой любезности, которую предписывал протокол для встречи владетельного князя. Ни на каплю теплее, ни на каплю холоднее. Внутренне я отметил это как первый значимый сигнал. Человек, дозирующий вежливость с точностью аптекаря, либо очень боится ошибиться, либо привык жить в среде, где ошибка стоит дорого. Впрочем, одно другого не исключало.

Взгляд маркиза задержался на Сигурде на долю секунды дольше, чем на остальных. Это тоже было понятно. Шведская кровь и осанка считывались с первого взгляда, и де Понтиак наверняка уже прикидывал, что делает северный кронпринца в моей свите.

— Позвольте пригласить вас в резиденцию, — продолжил маркиз. — По пути я буду рад показать вам часть города.

Мы вышли через высокие арочные двери наружу, и я впервые увидел Детройт.

Город раскинулся внизу с холма, на котором стояло портальное здание. Первое впечатление получилось двойственным. Слева, ближе к реке, тянулся квартал, который мог бы украсить предместья Парижа: аккуратные кварталы из светлого песчаника, черепичные крыши, бульвары с ровной шеренгой платанов, купола муниципальных зданий, шпиль собора. Справа, за излучиной, картина менялась до неузнаваемости. Там до самого горизонта уходили литейные дворы, почернелые от копоти корпуса цехов, трубы с оранжевыми языками пламени на концах, железнодорожные ветки, катушки дыма над доменными печами. Металлический звон доносился оттуда непрерывно, ровный, двухтактный, как дыхание огромного спящего зверя, и по словам сопровождающего маркиза не замолкал даже ночью.

Река рассекала город пополам, широкая, серо-стальная в зимнем свете. По ней шли баржи с рудой и брёвнами, буксиры, пассажирский катер с флагом Совета Двух Огней на мачте. Противоположный берег уходил в тонкую дымку, и где-то там заканчивался Бастион.

Архитектура ломалась на каждом перекрёстке. Рядом с французской колоннадой банковского здания тянулся длинный дом с покатой крышей и резными балками по фасаду. Орнаменты на балках складывались в фигуры зверей и птиц, мне непривычные, но читаемые по общей логике северных искусств. На соседнем квартале стояла серая громада заводского управления, а за ней — невысокая часовня с витражом святого Михаила над входом. Воздух отдавал гарью и машинным маслом, и газоны были присыпаны мелкой сажевой крупой.

Машина, длинный чёрный автомобиль с эмблемой Совета на капоте, повезла нас через мост на французскую сторону. Де Понтиак, сидевший напротив меня в салоне, с видимым удовольствием давал пояснения, показывая то здание оперы, то особняк городского казначея, то новый мост инженера Моро, построенный пять лет назад и являвшийся, по его словам, «самым элегантным в Северной Америке». Я кивал вежливо, фиксируя детали. Фамилии импрессионистов, чьи картины ждали нас на стенах резиденции, маркиз упомянул в той же интонации, что и повара, «выписанного из Лиона» специально для приёма русской делегации. Его удовольствие от демонстрации европейских признаков выглядело искренним и в то же время намеренным. Человек показывал нам ту сторону Детройта, которую сам любил и которую, видимо, хотел, чтобы полюбили и мы.

Особняк, отведённый делегации, стоял в тихом квартале для иностранных представительств. Двухэтажный, из тёсаного песчаника, с коваными решётками на окнах и небольшим зимним садом во внутреннем дворе. Внутри действительно обнаружились Моне над мраморным камином и Сислей в гостиной на втором этаже, а в столовой нас ожидала батарея бутылок «Шато Латур» разных годов, выставленных с любовной небрежностью, которую изображают знатоки, желающие произвести впечатление. Федот обескураженно прошёлся по комнатам, обходя мебель и прикладывая ладонь к стенам, Василиса в это время задавала помощнику де Понтиака уточняющие вопросы о расположении служебных помещений, а Сигурд молча встал у окна и смотрел во двор.

Когда маркиз откланялся, пообещав заехать за нами утром, Федот достал артефакт и покрутил его в руках из стороны в сторону, коротко кивнув мне.

— Слушают, — произнёс он вполголоса. — Три точки в гостиной, две в столовой, по одной в каждой спальне.

— Демонтировать, — отрывисто приказал я и ушёл отдыхать.

Резиденция Совета стояла в центре старого города, на возвышении над рекой. Внешне здание оформлялось по канону европейской классики: массивный портик, шесть колонн коринфского ордера, фронтон с барельефом. Внутри логика пространства менялась сразу за порогом. Коридор вёл не к прямоугольному парадному залу, а к высоким двухстворчатым дверям, за которыми открывалось круглое помещение под стеклянным световым колодцем. Прямоугольных столов здесь не было вовсе, и сама форма зала отвергала привычную европейскую геометрию пространства.

Стены были сплошь покрыты резьбой по тёмному камню. Я успел разглядеть, пока мы шли к отведённым нам креслам, эпизоды какой-то длинной истории: осада деревянного форта, воины с мушкетами старого образца, женщины с детьми на руках, пылающие частоколы, собрание старейшин у костра. Сопровождавший нас секретарь Совета негромко пояснил через переводной артефакт, что на северной стене запечатлено восстание великого вождя Обвандияга. Я кивнул и не стал комментировать. Сам факт, что история восстания против европейцев вырезана на стенах правительственного здания города, где правят потомки тех же европейцев, многое говорил о внутреннем устройстве Детройта.

Пол под ногами оказался полированным гранитом с тонкими линиями, уложенными концентрическими кругами от центра к стенам. Я прочёл их автоматически, на привычке: защитный контур первого порядка, грамотно увязанный с архитектурой, не хуже, что защищал Минский Бастион. Делали, вероятно, свои мастера, и работа была весьма грамотная.

Свет шёл сверху, через колодец, ровный и белый, не требующий светокамней. Секретарь Совета жестом указал нам на кресла, выдвинутые в освещённый круг под колодцем, лицом к полукругу Совета. Расположение было продуманным. Гости оказывались на свету, хозяева оставались в тени. Старый приём, дающий хозяевам преимущество визуального наблюдения. Я мысленно отдал должное тому, кто планировал этот зал. Психология пространства работала здесь в пользу Совета с первой секунды.

Мари-Луиз Текумсе-Дюваль сидела в центре полукруга, не на возвышении, а на том же уровне, что и советники. Промежутки между её креслом и соседними были чуть шире остальных, и этого хватало. Взгляд сам находил её, даже если не знать, кто где сидит.

Хранительница оказалась моложе, чем я ожидал, лет тридцати, не больше. Высокая, сложение лёгкое, но не хрупкое. В каждом движении читалась тренированность, которую не дают ни танцы, ни верховая езда, а даёт только регулярная боевая практика. Лицо было из тех, что в любом зале притягивают взгляды раньше титулов. Широкие скулы с мягким контуром, прямой нос с едва заметной горбинкой, кожа цвета тёплой бронзы с оливковым отливом. Глаза у неё были необычные, тёмно-карие, почти чёрные, с янтарным ободком вокруг зрачка, заметным только при повороте головы к свету. Губы полные, с естественным тёмным оттенком, без следов помады. Всё это обрамлял каскад чёрных волос, уложенных в сложную причёску: основная масса собрана на затылке в тугой узел, а из-под него выпущены две тонкие пряди, обвитые нитями красной меди с крохотными бирюзовыми бусинами. Медь и бирюза здесь являлись не украшением. Я достаточно разбирался в символах власти, чтобы считать знак статуса, вплетённый в повседневность.

Одета она была так, что любая московская графиня выронила бы лорнет. Платье тёмно-синее, длинное и приталенное, из тонкой шерсти высокой выделки, похожей на кашемир, скроенное по европейской моде с разрезом у голени. Поверх платья накинута короткая накидка цвета светлой охры, расшитая по краю геометрическим орнаментом из чёрного и алого бисера. На ногах сапоги до колена из оленьей кожи, с вышивкой, повторяющей мотив накидки. На левом запястье — широкий бронзовый браслет с рунной гравировкой. Я распознал его как боевой артефакт высокого класса ещё от двери. На шее единственная подвеска: плоский медальон из потемневшего серебра с выгравированным силуэтом койота на кожаном шнурке. Всё вместе не выглядело ни маскарадом, ни компромиссом, а скорее заявлением: она была и тем, и другим, и выбирать не собиралась.

Глаза её смотрели на меня без суеты. Не оценивали, а наблюдали. Так смотрит человек, привыкший принимать решения, от последствий которых умирают люди.

По правую руку от Хранительницы расположился представленный мне советник Этьенн Лавалле, немолодой мужчина с европейскими чертами, седыми висками и военной выправкой. По левую — советница Накомис Бижики, женщина с индейскими чертами, старше Хранительницы лет на десять, с жёстким взглядом и привычкой держать ладони на подлокотниках так, словно в любой момент готова встать и уйти. Ещё двое, представитель промышленной гильдии и казначей, занимали края полукруга.