Евгений Астахов – Император Пограничья 22 (страница 48)

Я наклонился и подобрал с пола шахматную фигуру. Чёрный король, единственный уцелевший из разбитого комплекта. Повертел в пальцах и убрал во внутренний карман пиджака.

Через Воинскую связь я ощутил характерный импульс: группа захвата внизу, на этажах телебашни, завершила операцию. Здание «Содружества-24» было под контролем моих людей.

Взяв Суворина за ворот разодранной рубашки, я поднял его на ноги. Медиамагнат покачнулся, едва удержав равновесие. Лицо его было серым от боли и пыли, щегольские усы торчали в разные стороны, как щётка для обуви, а глаза опустели, как бывает у человека, подписавшего безоговорочную капитуляцию.

— Пора в эфир, Александр Сергеевич, — сказал я и пинком отправил его к выходу. — Вас ждут софиты.

Федот Бабурин проверил затвор автомата и посмотрел на часы. Тринадцать минут до начала операции.

Двенадцать гвардейцев занимали позиции вокруг башни «Содружества-24». Три тройки и командирская пара. Каждый боец знал свою задачу, маршрут движения и точку входа, заученные наизусть по планам здания, которые Коршунов добыл ещё год назад. Первая тройка Дементия шла через служебный вход, вторая тройка Макара — через подземный паркинг, третья тройка Катерины — через пожарную лестницу на крыше. Сам Федот с Журавлёвым входил через главный вестибюль, где с утра дежурили двое людей князя, внедрённых в охрану башни.

Вскоре Федот ощутил знакомую тёплую волну, поднимающуюся от груди к горлу. Князь был где-то рядом, в этом здании, на верхних этажах, и его воля расходилась от него, накрывая каждого, кто носил его знак и приносил ему клятву. Усталость отступила, руки перестали дрожать, а сомнения ушли, словно туман под утренним солнцем. Рядом Журавлёв тоже расправил плечи и перехватил автомат жёстче, увереннее. Гвардейцы между собой называли это «светом князя». Рядом с Платоновым ты чувствовал себя так, словно бой уже выигран и осталось лишь довести дело до конца.

Федот опустил кулак. Пошли.

Операция заняла девять минут. Внедрённые агенты открыли вестибюль, Журавлёв бесшумно нейтрализовал настоящего охранника у лифтов. На втором этаже командирская пара и тройка Дементия взяли пост внутренней охраны за двенадцать секунд: четверо дежурных легли на пол со стянутыми руками, не успев поднять тревогу. По камерам Федот определил оставшиеся посты и распределил группы. Единственного мага среди охраны на пятнадцатом этаже вырубила Раиса Лихачёва, просочившись под дверь тенью и ударив по основанию черепа прежде, чем тот успел шевельнуть пальцем. Два десятка техников сдались без сопротивления, стоило тройке Макара ворваться следом.

Продюсер Завьялова, белая как мел, указала, где заперта Сорокина. Техники по приказу Федота запустили ретрансляторы и восстановили вещание. Ни единого выстрела, ни одной капли крови.

Коридор тянулся перед Сувориным бесконечной кишкой. Медиамагнат шёл, придерживаясь за стену здоровой рукой, и каждый шаг отдавался пульсирующей болью в израненном теле. Правое плечо, пробитое насквозь, горело огнём, а десятки мелких ран от шипов саднили под разодранной рубашкой, пропитавшейся кровью. За ним шагал Платонов, спокойный и молчаливый, как конвоир, ведущий осуждённого к месту казни.

У двери в аппаратную стояли двое. Суворин узнал их раньше, чем они повернулись: рыжеватый с бычьей шеей и второй, помоложе, с незапоминающимся лицом. Те самые охранники, которых он видел десять минут назад, когда вылетал из аппаратной после эфира Сорокиной. Они стояли в коридоре и слушали его приказы с непроницаемыми лицами. Теперь Суворин понимал, почему. Они работали не на него. Они были людьми Платонова, и к моменту, когда Сорокина открыла рот в прямом эфире, телестудия уже была под контролем. Медиамагнат выстраивал свои комбинации, как шахматист, просчитывающий ходы на несколько партий вперёд. Платонов же просто перевернул всю доску.

Двери аппаратной распахнулись. Внутри всё изменилось. Вместо привычного рабочего полумрака помещение было залито ровным светом. Техники сидели за пультами, кто-то подчёркнуто старательно смотрел в экраны, кто-то прятал взгляд. Мнемокристаллические панели гудели, ретрансляторы работали, двенадцать вспомогательных проекционных сфер мягко мерцали по периметру, а главная сфера над центральным пультом уже транслировала стандартную заставку «Содружества-24». Вооружённые люди в тактическом снаряжении стояли у входов, контролируя каждый угол помещения. Завьялова сидела в углу, сжавшись в комок.

Суворина провели в студию «Делового часа», которая была ему знакома до последнего блика на полированной поверхности стола ведущей. Годами он наблюдал этот зал с другой стороны: из аппаратной, из режиссёрского кресла, из-за спины оператора. Управлял камерами, подбирал ракурсы, выстраивал свет так, чтобы гость выглядел нужным образом. Мягкий и доверительный ракурс для друзей, жёсткий нижний для тех, кого требовалось унизить. Он знал каждый приём, каждую уловку, каждый трюк монтажа и расположения камер. Сейчас эти знания были бесполезны, потому что Александр Сергеевич сидел не за камерой, а перед ней. В кресле, куда он привык сажать жертв.

Записывающий кристалл мигнул, фиксируя фокус на его лице. Суворин знал, как работает этот кристалл, потому что сам утверждал его закупку три года назад: новейшая модель от Шанхайских артефакторов, способная передавать мельчайшие детали мимики. Каждая капля пота на его лбу, каждая морщина страха будет видна десяткам миллионов зрителей по всему Содружеству.

Медиамагнат запел, как соловей.

Я стоял за камерой и слушал, как Суворин уничтожает всё, что строил десятилетиями.

Голос медиамагната, обычно вкрадчивый и расчётливый, звучал надломленно, но чётко. Магическая клятва не оставляла возможности для лжи, увёрток или недомолвок. Суворин называл имена, даты, суммы. Структура информационной кампании против меня: кто заказывал статьи, кто платил журналистам, кто редактировал сценарии. Цепочка приказов, ведущая к Потёмкину: как князь Смоленский через посредников координировал медийные удары, синхронизируя их с операцией по организации Гона. Даты звонков, номера счетов, имена посредников. Всё, что медиамагнат хранил в голове за годы работы на Потёмкина, лилось из него потоком, останавливаясь лишь на секунды, чтобы сглотнуть или промокнуть лоб рукавом изодранной рубашки.

Параллельно на вспомогательных экранах шли документы: файлы Гильдии Целителей о незаконных экспериментах на полигоне «Чёрная Верста», внутренний редакционный план «Вечернего колокола» с темой, поставленной за неделю до Гона, график подготовки спецрепортажа с подписью самого Суворина. Этот архив подготовили заранее и передали техникам вместе с инструкциями, что и когда выводить на экран.

Следом за Сувориным перед камерой появились журналисты, побывавшие в пресс-туре. Сама Марина Сорокина, которой, наконец, дали договорить до конца. Затем Стрешнев, бледный и осунувшийся, рассказал, как получил готовый текст от редакции за несколько дней до Гона. Молодая журналистка, запинаясь и глотая слёзы, описала то, что видела в Тетерино. Пожилой журналист говорил сухо, по-военному, перечисляя факты: деревни, хутора, монастырь, тушу Кощея с артефактом. Каждое свидетельство ложилось поверх показаний Суворина, как кирпич поверх кирпича, выстраивая стену обвинений, которую не разрушит ни один самый юркий адвокат.

Я выждал, пока последний свидетель договорит, и вошёл в кадр. В кресло я не сел. Остановился перед камерой, глядя прямо в записывающий кристалл.

— Добрый вечер, — сказал я. — Меня зовут Прохор Платонов. Вы только что выслушали показания Александра Суворина и свидетельства журналистов, которые своими глазами видели последствия Гона, спровоцированного против моих владений в Гавриловом Посаде. Документы, подтверждающие каждое слово, доступны вам в Эфирнете.

Я помолчал на секунду, собирая мысли. Тысячи маговизоров были настроены на эту частоту. Заставка «технические неполадки» держалась достаточно долго, чтобы привлечь внимание, а возобновление вещания с показаниями Суворина гарантировало, что переключаться не станет никто.

— Я обращаюсь ко всему Содружеству. Князь Илларион Потёмкин спровоцировал Гон Бездушных на Гаврилов Посад, — продолжил я. — Тысячи тварей были направлены на город, который я строю и защищаю. Деревни уничтожены. Люди погибли. Среди них мои воины, которые сутки удерживали укрепления, пока волна Бездушных захлёбывалась у их ног. Всё это время канал «Содружество-24» готовил репортаж, который должен был закрепить эффект от нападения. Информационное прикрытие для массового убийства.

Я обвёл взглядом студию и вернулся к камере.

— Бастионы привыкли считать себя гарантами порядка в Содружестве. Столпами, на которых держится мир. Если они претендуют на эту роль, пришло время взять на себя ответственность за бешеного пса, который дерёт стадо, доверенное их охране. Я лично доставлю Потёмкина на суд князей. Живым или мёртвым — зависит от него.

Голос мой оставался ровным, и я сознательно держал эту ровность, потому что крик и надрыв оставляю тем, кто слаб. Сильные говорят тихо.

— Судьбу Потёмкина разделят все, кто замарался в этой операции. Каждый, кто знал и молчал. Каждый, кто помогал и прикрывал. Я найду всех. Никто не имеет права безнаказанно убивать моих людей.