Евгений Астахов – Император Пограничья 22 (страница 42)

Первый блок шёл гладко. Хронология: даты, названия, карта Содружества с расширяющимися границами Платонова, подсвеченными алым. Визуально впечатляло, а цифры добавляли весомости. Сорокина говорила без запинок, выдерживая паузы в нужных местах. Профессионал!..

Второй блок ударил сильнее. Записанные свидетельства костромских бояр, потерявших имения после аннексии. То, что теряли своё имущество они в результате аудита, выявившего систематические хищения, оставалось за кадром. Женщина лет пятидесяти с дрожащим голосом рассказывала, как солдаты Платонова ворвались в их дом и дали сутки на сборы. Молодой человек из Мурома описывал конфискацию семейного предприятия. Суворин знал, что каждое из этих свидетельств было тщательно отобрано и отредактировано: неудобные детали вырезаны, контекст опущен, эмоция выкручена до предела. Чистая работа.

Запись закончилась. Сорокина должна была представить следующее свидетельство, молодого человека из Мурома, описывавшего конфискацию семейного предприятия. Суворин видел в проекционной сфере, как ведущая опустила взгляд на листки. Обычный жест, привычный переход между блоками. Он отпил вина.

Ведущая подняла глаза в камеру. И не произнесла заготовленную подводку.

Пауза длилась секунду, может быть, полторы. Завьялова рядом с Сувориным чуть подалась вперёд, инстинктивно потянувшись к гарнитуре. Техник за ближайшим пультом обернулся, решив, что связь с кристаллом-передатчиком оборвалась и пожал плечами, поймав гневный взгляд шефа. Суворин поставил бокал на столик и впервые за вечер по-настоящему посмотрел на лицо ведущей в проекционной сфере.

Выражение её глаз изменилось. Профессиональная маска, которую Сорокина носила перед камерой пятнадцать лет, соскользнула, как плохо нанесённый грим.

— У меня в руках сценарий сегодняшнего выпуска, — произнесла она ровным, спокойным голосом, приподняв листки так, чтобы камера их захватила. — Четыре блока обвинений, семь свидетельств, два экспертных заключения. Каждое слово согласовано, каждая пауза выверена. Вот что я должна была вам сегодня озвучить, дорогие зрители. Однако всё это грязная ложь.

Бокал в руке Суворина замер на полпути ко рту.

Глава 16

Мой кабинет в поместье князя за последний год обзавёлся стенными шкафами с документами, двумя картами на стенах и массивным письменным столом, заваленным отчётами и прошениями. Одну из карт, ту, что справа от окна, я велел повесить ещё в прошлом году: на ней были отмечены все мои территории, от Угрюма до Ярославля, с пометками гарнизонов и торговых маршрутов. Вторую, слева, добавили недавно: подробная схема Гаврилова Посада и его окрестностей, с отмеченными зонами поражения от недавнего Гона. Чернила на ней ещё не успела выцвести.

За окном мелкий дождь сёк крыши Угрюма. Утренний свет пробивался сквозь низкие облака, окрашивая комнату в серые тона. На столе остывала кружка чая, к которой я так и не притронулся. Рядом, в одной из соседних комнат, спал Михаил, и Ярослава тоже задремала, пользуясь редким затишьем. Мне удалось выскользнуть из спальни, не разбудив ни жену, ни сына, хотя мальчик реагировал на каждый скрип половицы, словно сторожевой пёс.

Коршунов сидел в кресле напротив моего стола, закинув ногу на ногу. Здоровую ногу на ту, которую ему восстановил Оболенский. Барон до сих пор, но уже гораздо реже, порой ощупывал левое колено с выражением человека, не до конца верящего в подарок судьбы. Перед ним на столе лежала папка, из которой торчали углы нескольких листов.

— Ну, давай, — я отодвинул кружку в сторону и приготовился внимать.

Коршунов разложил перед собой три листа с рукописными пометками.

— Потёмкин готовит новый залп, — начал он деловым тоном, который через секунду съехал в привычное просторечие. — Суворин шерстит бояр по Костроме и Ярославлю, собирает показания для спецвыпуска «Делового часа». Формат обкатанный: бояре, пойманные за руку в казне, теперь изображают страдальцев, сопли в три ручья, рыдают на камеру, будто у них последний сухарь отняли, а не поместье, построенное на ворованные деньги. Из этих жуликов таких мучеников слепят, что святые позавидуют. По моим данным, до эфира дня три-четыре. Цель ясна: публичное обвинение, давление на Содружество, в частности на Бастионы, подготовка почвы для следующего хода.

Я выслушал, не перебивая. Информация не удивляла. Потёмкин, проиграв первый раунд с Гоном, не собирался останавливаться. Ему нужно было чем-то оправдать вложенные усилия, а медийная атака стоила дешевле армии и не требовала рисковать собственной шкурой. Типичная манера дорогого моему сердца Иллариона Фаддеевича: когда не можешь ударить мечом, бей пером.

— Что по содержанию? — я побарабанил пальцами по подлокотнику, ожидая продолжения.

— Четыре блока, — Коршунов загнул палец. — Первый: хронология ваших «завоеваний». Карта с расширяющимися границами, подсвеченными красным. Визуальный эффект для зрителя, чтобы создать ощущение безжалостной экспансии. Второй: свидетельства. Суворин лично отбирает самые плаксивые рожи, ядрёна-матрёна. Третий: «беженцы», якобы пострадавшие от Бездушных, а на деле ряженые актёры и два «эксперта», которые объяснят народу, что строительство Бастиона угрожает всем вокруг. Ложная «Теория сдерживания» во всей красе. Четвёртый: итоговый блок, заключение.

— Сорокина ведёт?

— Так точно. Марина Сорокина, «Деловой час». Та же, что брала у вас интервью в прошлый раз.

Я откинулся на спинку стула. Эта дама вела себя профессионально в тот раз. Задавала острые вопросы, не сдавалась без боя, а после эфира признала, что я переиграл её на собственном поле. Профессионал, не фанатик. Такие люди работают за деньги и репутацию, а не за идею.

— Теперь самое главное, — продолжил Коршунов, понизив голос. — Информация о провале Гона сохраняется в тайне. Жители Гаврилова Посада и крестьяне из окрестных деревень, которые спрятались за стенами острога, удерживаются внутри. Им выплачены компенсации, обеспечено жильё и провиант. Секретность поддерживается людьми майора Веремеева. Никто из местных не покинул периметр с момента окончания боёв.

После гибели Молчанова на это место я временно назначил майора Павла Вереемеева, который также хорошо зарекомендовал себя во время первоначальной кампании по захвату Гаврилова Посада. Оставалось решить, годится ли он на должность постоянного воеводы или следует найти ему замену. Время покажет.

Следом мои мысли прыгнули к словам Родиона. Потёмкин спланировал Гон, рассчитывая, что волна Бездушных сметёт Гаврилов Посад, уничтожит строящийся Бастион и создаст информационный повод для финального удара. Гон провалился. Стены монастыря выдержали, Дитрих с рыцарями и Стрельцами перемолол тварей, а в лесу мои люди обнаружили улики. Князь Смоленский пока не знал об этом. Он готовил медийную атаку, опираясь на предположение, что его план сработал. Преимущество оставалось за мной, и чем дольше Потёмкин оставался в неведении, тем прочнее становилась моя позиция.

— Пройдёмся по уликам, — поднявшись из-за стола, я прошёлся по комнате и начал перечислять. — Первое. Редакционный план «Вечернего колокола», добытый твоим агентом. Статья о Гоне поставлена в план за неделю до события. Кто-то знал о нападении заранее. Второе. Репортаж «Содружества-24» был подготовлен к эфиру за три дня. Суворин знал. А от Суворина до Потёмкина рукой подать. Третье. Артефакт-преобразователь в черепе мёртвого Кощея. Сазанов подтвердил: принцип работы тот же, что в менгирах Эфирнета, только применён к управлению Бездушными. Четвёртое. Менталистский обруч, штучная работа по личному заказу. Пятое. Обломки вертолёта с зашлифованным бортовым номером. Шестое. Два тела боевых зомби.

Я вернулся к столу и сел на его край, сцепив пальцы.

— И всё это косвенные улики. Ни одна из них прямо не указывает на Потёмкина.

Разведчик развёл руками.

— Именно. Цепочка Суворин-Потёмкин очевидна. Без его приказа он и шага не ступит. Это знаю я, это знаете вы, но для суда или Совета князей этого маловато. Нужен живой свидетель, который соединит все звенья в одну цепь. Такой, чтобы его слово весило достаточно, чтобы ни один князь не отмахнулся.

Я качнул ногой и добавил:

— Помимо этого, у нас есть компромат из документов Гильдии Целителей о незаконных экспериментах с Бездушными на полигоне «Чёрная Верста». Исследовательский полигон контролирует лично Потёмкин. Досье серьёзное: живые эксперименты на тварях, задокументированные протоколы, подписи ответственных лиц. Если присовокупить к делу, мало не покажется.

Коршунов кивнул, потирая щетину на подбородке.

— Бумажки больно бьют по репутации, это факт. Показывают, что Потёмкин годами якшался с Бздыхами за спиной у всего Содружества, а это нарушение Казанской конвенции. В связке с артефактом из головы Кощея картина складывается убедительная: человек, который экспериментировал с тварями, потом использовал их как оружие. Логика железная. Для публики. Однако нам нужна серебряная пуля, чтобы гад точно не отвертелся.

Тишина повисла в кабинете. Дождь за окном усилился, капли барабанили по жестяному карнизу. Я смотрел на карту Содружества и прокручивал в голове всю цепочку событий последних месяцев. Вся информационная машина Потёмкина работала через одного человека. Все приказы, все редакционные планы, все согласования проходили через одну точку, и в этом заключалась слабость моего врага.