Евгений Астахов – Император Пограничья 22 (страница 37)
Дитрих выслушал молча. Принял. Не стал извиняться повторно, потому что один раз было достаточно. Мне нравилась эта черта.
— Откуда у тебя привычка во всём сомневаться? — спросил я, потому что мне было интересно.
Взгляд маршала скользнул вправо, к стене, где стоял прислонённый к камню фламберг Конрада фон Штауфена. Серебристо-синий клинок с волнистым лезвием, по которому изредка пробегали электрические разряды. Оружие мёртвого Гранд-Командора.
— Мой отец верил в то же, во что верил Конрад, — неожиданно начал маршал. — Генрих фон Ланцберг. Мелкий ливонский барон из-под Цесиса. Болотистая земля, покосившееся поместье с протекающей крышей и сто двадцать душ арендаторов.
Дитрих произнёс это без горечи, констатируя факт.
— Для отца бедность была доказательством чистоты. Мы жили без продукции Бастионов, как жили предки. Никакой современной техники, только магия, земля и руки. Он был убеждённым сторонником доктрины сдерживания. Не потому, что изучил вопрос, а потому что верил в неё всем сердцем. Для него это было равнозначно вере в бога, и подвергать сомнению одно означало подвергать сомнению другое. Хозяйство при этом велось чудовищно. Земля была дрянная, неурожаи частые, арендаторы платили едой, потому что денег у них не было. Отец был лишь немного богаче тех, кто на него работал.
Дитрих помолчал, собираясь с мыслями.
— У одного из арендаторов была дочь. Эльза. Мне было тринадцать, ей двенадцать. Обычная детская история. Мы бегали по лугам, ловили лягушек в канавах, и к тому возрасту, когда мальчишки начинают краснеть, я краснел при виде неё. Она была простолюдинкой, без капли магии. Для моего отца это было хуже, чем если бы я привёл домой Стригу.
Маршал чуть улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз.
— Дело было даже не в том, что у него имелся большой выбор невест для единственного наследника. Откуда бы ему взяться, при нашем достатке? Дело было в принципе. Сын барона, наследник, пусть крохотного, но баронства, не должен «разменивать кровь на грязь». Его слова. Отец не стал ругаться и не стал запрещать. Он просто ускорил то, что планировал давно: отдал меня в Орден. На три года раньше, чем собирался. Сказал: «Ты будешь стоять за правду, как стояли наши предки.» Я уехал. Она осталась.
Дитрих замолчал на несколько секунд, разглядывая трещины в каменных плитах двора.
— Пять лет в Ордене. Послушник, потом рыцарь. Письма от отца приходили регулярно. Сухие, наставительные, полные цитат из орденских текстов. О ней ни слова. Я не спрашивал из гордости и обиды. К семнадцати годам я почти забыл её лицо. Помнил только ощущение: солнечное тепло, колкая трава под босыми ступнями и запах болотной мяты.
Я лишь кивнул, показывая, что слушаю. Люди рассказывают такие вещи только тогда, когда готовы, и любое неосторожное слово ломает хрупкую воздушную конструкцию, которую они выстраивают из памяти.
— В восемнадцать я получил первый отпуск. Поехал домой. Обнаружил, что дальних хуторов на краю болот больше нет. Недавний Гон зацепил отцовские владения краем. Поместье уцелело, каменные стены, защитный барьер. Часть арендаторов — нет. Несколько семей, тридцать с лишним человек. Никакой техники, никаких двигателей и машин, ничего, что по доктрине должно было привлечь Бездушных. Жили так, как мечтал мой отец: чисто, просто, по заветам предков. Мертвы все, как один.
Собеседник повернулся ко мне. Лицо его оставалось спокойным, голос ровным, но в глубине чувствовалась застарелая боль, которую он почти научился не показывать. Явно рассказывал об этом не в первый раз, по крайней мере самому себе.
— Я спросил отца: «Как же так?». Он молчал долго, глядя в окно на болота. Потом сказал: «Они утратили веру. Кто-то из них, должно быть, тайком пользовался запрещённым. Иначе зачем бы тварям идти именно туда?»
Маршал выдержал паузу.
— Я стоял и слушал, как мой отец объясняет, почему тридцать мёртвых людей виноваты в этом сами. Не Бездушные виноваты. Не князь, который не защитил, хотя исправно собирал налоги. Не доктрина, которая обещала, что «чистая» жизнь гарантирует безопасность. Виноваты мёртвые, потому что «утратили веру». И я понял тогда, что мой отец не злой и не глупый. Он просто выбрал верить, а не думать. Если факты противоречат вере, тем хуже для фактов.
Дитрих снова посмотрел на фламберг Конрада у стены.
— Я уехал обратно в Орден на следующий день. Больше не приезжал. Писал отцу редко. Он, вероятно, так и не понял, что потерял сына не в тринадцать лет, когда отправил в Орден, а в восемнадцать, когда обвинил погибших в недостатке веры. С того дня я решил, что никогда не позволю вере заменить факты. Ни вере в доктрину, ни вере в человека, ни вере в идею. Память о девочке с соломенными волосами, которая лежала среди тридцати мертвецов не позволила бы мне.
Маршал перевёл взгляд на ряды тел у часовни. Утренний свет падал на белые плащи, придавая им неземной вид.
— Я позволил себе усомниться. Не могу сказать, что мой комтур был чрезвычайно убедителен. Он человек прямой и честный, и потому задал вопрос, который напрашивался. Всю жизнь я тренировал в себе привычку сомневаться. Отец говорил: «Не задавай лишних вопросов, просто верь». Я делал наоборот и подвергал сомнению всё, во что можно верить. Вчера, когда мой офицер сказал, что вы нас бросили, я не смог от этого отмахнуться. Поступить так означало бы сделать то, что всегда делал мой отец. Закрыть глаза на неудобную возможность, потому что верить приятнее, чем думать. Я не умею доверять. Я проверяю. Всегда!
Тише, почти самому себе, он добавил:
— Те часы, пока я сомневался, люди на стенах это чувствовали, и это едва их не сломило. Я впервые понял отца. Он действительно не был глупцом. Ему просто было невыносимо жить в мире, где вера не защищает. Проще поверить, что мертвецы сами виноваты, чем признать очевидное.
Я подождал, пока он закончит. Потом улыбнулся.
— Ты ошибаешься, Дитрих. Ты ведь уже однажды поверил мне, — сказал я. — В Минске, когда на кону стояли жизни твоих собратьев. А вчера ты вышел один против Жнеца, зная, что я могу не успеть. Это поступок. Сомневающийся человек сидел бы за стеной. Так что не будь слишком строг к себе, маршал. Интуиция у тебя работает отменно.
Собеседник посмотрел на меня. Усмешка тронула его губы. Тёплая и живая.
— Маршал, который прячется за стеной, пока его люди умирают, не достоин зваться маршалом, — ответил он. — Это я у отца всё-таки взял. Не веру. Упрямство.
Разговор с Дитрихом прервал Скальд. Голос ворона-фамильяра прорезался через магическую связь, ехидный и довольный собой, как всегда, когда птица находила что-нибудь интересное.
Глава 14
Я закрыл глаза и переключил восприятие на ворона. Мир дёрнулся, перевернулся и выправился уже с высоты птичьего полёта. Скальд кружил над прогалиной в лесу, на которой лежал обгоревший остов вертолёта, а рядом с ним две монструозные мёртвые туши. Одна принадлежала Кощею, вторая, поменьше, Жнецу.
Скальд заложил вираж, снизившись метров до тридцати, и транслировал мне новую порцию впечатлений, перемежая их комментариями:
Я открыл глаза. Дитрих смотрел на меня с вопросительным выражением.
— Мой ворон нашёл кое-что на северо-востоке, — сказал я, поднимаясь со скамьи. — Продолжим позже.
Через два часа я стоял в центре прогалины вместе с командой. Время ушло на то, чтобы привезти сюда Арсеньева, которого перед этим подлатал Светов, залив сломанные рёбра целительской магией. Максим передвигался осторожно, придерживая левый бок, и морщился при резких поворотах, однако голова у артефактора работала ясно, а руки не дрожали.
Картина, открывшаяся перед нами, заслуживала внимания.
В центре поляны расплаталась туша мёртвого Кощея, отдалённо похожего на дерево. Причём мёртв он был задолго до того, как оказался здесь. Рядом с ним, в пятнадцати метрах, покоился обгоревший остов грузового вертолёта. Шасси было подломлено при падении, Оба ротора разрушены, и на борту я разглядел глубокие борозды от когтей.
Жнец, распластавшийся на краю поляны, атаковал машину в воздухе или при посадке. Фюзеляж выгорел почти полностью, от обшивки остался лишь каркас из перекрученных шпангоутов, почерневших и оплавленных. В остове виднелись стальные крепёжные тросы с такелажными скобами, которые, судя по расположению и длине, фиксировали тело Кощея при транспортировке. Кто-то подвесил мёртвую тушу в брюхе вертолёта и доставил её сюда, в глухой лес Пограничья.
Выжженная полоса тянулась от туши Кощея на северо-восток, в противоположном направлении от монастыря. Трава и кустарник в полосе шириной около метра были не просто обожжены, а превращены в серый пепел, и земля под ними имела характерный маслянистый блеск.
Арсеньев стоял на коленях перед черепом Кощея, изучая любопытную находку. В башке мёртвой твари, глубоко утопленный в кость, сидел Титанический кристалл Эссенции. Кристалл потемнел и треснул по всей длине, однако рунная гравировка на его поверхности сохранилась и читалась при внимательном осмотре.