Евгений Астахов – Император Пограничья 22 (страница 24)

— Реанимируйте его! Действуйте, чёрт побери! Я не разрешал вам останавливаться!

Фельдшер и целитель смотрели на него, и в их глазах маршал видел то, чего не мог принять. Они видели командира, который отказывается признать очевидное. Который требует от медицины и магии того, чего они дать не способны. Который стоит над мёртвым другом и приказывает ему жить.

Дитрих опустился на колени. Камни впились в коленные чашечки сквозь поножи, но он этого не заметил. Руки сами легли на плечи Зиглера, сжали мятый металл наплечников, и маршал наклонился к лицу комтура так близко, что чувствовал запах крови, железа и увидел снежинки на чужой коже, оставшиеся от криомантии.

Лицо погибшего было спокойным, расслабленным, с полуоткрытыми глазами, в которых застыло то самое выражение упрямства, с которым он формировал ледяной диск сломанной рукой за минуту до смерти. Зиглер выглядел так, словно просто устал и прилёг отдохнуть на каменные обломки. Словно сейчас моргнёт, поморщится от боли в сломанном предплечье и спросит: «Долго я провалялся?»

Кровь натекла под тело и пропитала каменные обломки, тёмная и густая.

Не моргнёт. Не спросит.

Зиглер был из тех, кого Орден обтёсывал, но не смог переварить, и при этом человеком, начисто лишённым честолюбия, которое двигало Дитрихом. На два года младше его, коренастый молчаливый парень из-под Риги, которого отец сдал в Орден за долги. В отличие от фон Ланцберга, попавшего сюда по идейным убеждениям папаши-барона, Хенрик оказался в казарме Бастиона потому, что его продажа покрывала отцовский долг ростовщику. Он никогда об этом не говорил, и маршал узнал подробности только через десять лет, случайно, из канцелярского реестра, куда заглянул по другому поводу.

Его товарищ никогда не рассказывал о семье, не писал домой и не получал писем. Единственная личная вещь, которую маршал видел в его келье за все эти годы, была деревянная фигурка лошади, вырезанная грубым ножом, с отломанной передней ногой. Детская игрушка, привезённая из дома, который перестал существовать в тот день, когда мальчика отдали в Орден.

Из него вышел бы отличный учёный или ремесленник, попади он в другое место, но здесь он стал боевым магом, потому что выбора не предложили, и комтуром, потому что Дитрих попросил. Зиглер согласился без восторга, приняв должность как очередную обязанность, и нёс её так же, как нёс всё остальное: добросовестно, тяжело и без жалоб.

Хенрик Зиглер, комтур четвёртого капитула. Единомышленник, который разделял взгляды Дитриха, ещё до того, как маршал впервые решился открыть свой рот. Среди модернистов, тех, кого называли так за глаза и шёпотом, Зиглер смотрел на Дитриха не как на заговорщика, а как на голос разума. Четыре года назад, в Минском Бастионе, когда маршал впервые произнёс вслух то, что они оба давно понимали, Хенрик сидел напротив, слушал молча и не перебивал. Когда Дитрих закончил, комтур помолчал, потёр подбородок и сказал: «Я ждал, что кто-нибудь это скажет. Рад, что это ты». С того дня Зиглер стал его человеком. Суды по «скверне» перешли к четвёртому капитулу, и комтур вёл фиктивные процессы над инженерами, приговаривая к смерти людей, которых потом тайно переправляли в подвалы Бастиона, где те продолжали работать на будущее, которое ортодоксы считали ересью. Шестьдесят восемь «казнённых» специалистов прошли через его руки, будучи обязаны ему своим спасением в той же мере, что и самому маршалу.

Каждый приговор был спектаклем, разыгранным перед ортодоксами, и каждый спектакль стоил Зиглеру части души. Маршал порой ловил себя на мысли, что Хенрик платит за общее дело больше него, что комтур несёт на себе ту тяжесть, которую Дитрих то ли научился не замечать, то ли задвинул так далеко, что перестал отличать онемение от равнодушия. Хенрик делал то, что считал правильным, и платил за это ночами без сна. Фон Ланцберг знал об этом, потому что однажды зашёл в келью соратника в три часа ночи и застал его сидящим в темноте с открытыми глазами и руками, сцепленными до белизны в костяшках. Комтур не объяснял, маршал не спрашивал. Он сел рядом и просидел до утра. Единственный раз, когда маршал Ордена Чистого Пламени позволил себе быть не командиром, а другом.

Дитрих медленно встал и обнаружил, что руки дрожат. Он сжал их в кулаки, подождал три удара сердца и разжал. Дрожь осталась. Маршал сжал снова, сильнее, вдавливая ногти в латные перчатки до боли, и держал, пока боль не заглушила всё остальное. Руки его покрывала замёрзшая кровь.

Фон Ланцберг посмотрел на фельдшера и целителя, которые ждали рядом.

— Накройте его, — произнёс маршал. Голос снова был ровным. Дамба, выстроенная за полминуты внутри его головы, уже держала поток захлёстывающих эмоций. — И вернитесь на свои позиции.

Оба молча кивнули. Целитель снял с себя орденский плащ и расправил его над телом Зиглера, закрывая лицо и раны. Белая ткань с серебряным крестом легла на каменные обломки и сразу потемнела, впитывая кровь.

Маршал развернулся и пошёл к пролому, который геоманты уже закрыли наполовину. Гольшанский координировал работу, расставляя рыцарей вдоль импровизированной баррикады. Стрельцы перетаскивали ящики с патронами, занимая новые позиции. Бой продолжался, стены дрожали от ударов, Трухляки лезли со всех сторон, и некому было остановиться, чтобы оплакать мёртвого комтура, чьё тело лежало у стен монастыря за тысячи километров от его родного дома.

Дитрих загнал горе внутрь, так глубоко, как мог. Профессионально и безжалостно, как загоняют зверя в клетку. Горе будет потом. Если это «потом» вообще будет.

А сейчас семьсот человек ждали его приказов.

Глава 9

Суздаль появился на горизонте к четырём часам дня.

Колонна шла хорошо. Двенадцать грузовиков с пехотой, три с боеприпасами, два с артиллерией, конная гвардия Федота на флангах. Я ехал в головной машине, прижав магофон к уху и слушая доклады Коршунова, оставшегося в Угрюме координировать тыл. Воинская связь работала ровно: монастырь Ордена пока держался. Последнее сообщение маршала, пришедшее полчаса назад, было коротким и деловым: «Обороняемся. Стена пробита, заделали. Потери умеренные. Жду». Фон Ланцберг не просил о помощи повторно. Значит, справлялся.

Единственная дорога к Посаду шла через Суздаль. Обойти город было невозможно, да и незачем: крюк по просёлкам через раскисшие поля стоил бы лишних часов. Скальд увидел Суздаль раньше меня. Через связь с птицей я получил картинку целиком, сверху, и она мне не понравилась.

Поля вокруг города кишели Трухляками. Сотни бурых фигур бродили между раскисшими заснеженными пашнями, неторопливо и бесцельно, как скот на выпасе. Стриги кружили у стен, примериваясь к каменной кладке, и время от времени одна из них разгонялась и прыгала, пытаясь зацепиться когтями за верхнюю кромку. Над всем этим, в сером зимнем небе, мелькали Летуны: четыре десятка крылатых тварей с перепончатыми крыльями, когда-то бывшие обыкновенными птицами. Они пикировавали на защитников, стоявших на стенах, заставляя тех пригибаться и палить вверх из чего придётся.

Выбор оружия у местных сил самообороны не впечатлял. На стенах стояла суздальская стража, и даже с высоты полёта Скальда я разглядел, что они вооружены какой-то дрянью. Однозарядные винтовки с продольно-скользящими затворами, штучные экземпляры, которые мой оружейный мастер определил бы как «дедовские» и отправил бы в музей, а также ружья разной степени старины. Стражники палили куда придётся, не выбирая целей, тратя патроны на Трухляков, стоявших в ста метрах от стен, когда Летуны пикировали им на головы. Само по себе чудо, что это маленькое княжество с подобным арсеналом до сих пор никто не захватил. Суздаль веками держался на двух столпах: равнодушии соседей и собственном везении. Везение, судя по происходящему, кончилось.

Южные ворота были заперты. У створок, сбившись в плотную кучу, стояли беженцы: десятка три крестьян с детьми, стариками и баулами, прижавшихся к камню, как к последней надежде. Кто-то из мужиков догадался свалить перед собой телеги, сундуки, мешки и всё, что было под рукой, соорудив из барахла подобие баррикады, за которой толпа пряталась от тварей. Десяток Трухляков обступил это сооружение полукольцом и пёр на него, лез через завалы, раздирая мешковину и расшвыривая доски. Со стены стрелки снимали тех, кто прорывался: тварь, перелезшая через перевёрнутую телегу, получала пулю и заваливалась обратно, а следующая лезла по её телу. Баррикада держалась на соплях, и хватило бы одной Стриги, чтобы разнести её в щепки. Ворота не открывали, и я понимал почему: стражники боялись, что, распахнув створки для беженцев, впустят тварей внутрь. Расчёт трусливый, но арифметически верный, если не брать в расчёт совесть. Тюфякин, вероятно, и не брал. Было неоткуда.

Я отнял магофон от уха и повернулся к адъютанту.

— Передай по колонне: подготовиться к зачистке. Атаке по команде.

— По какой? — вскинул брови рыжеволосый помощник.

— Сами поймёте.

Собеседник кивнул и потянулся к амулету связи. Я встал в кузове, ухватившись за дугу тента, и посмотрел на поле перед Суздалем собственными глазами, без Скальда. Заснеженная равнина, пологий спуск к городским стенам, на белом фоне грязные пятна тварей, рассеянных по пространству размером с несколько городских площадей. Две с половиной тысячи, может, чуть больше, если считать тех, что прятались за хозяйственными постройками на окраинах. Плотность средняя, расстояние между группами от двадцати до пятидесяти метров.